В лисичку они играли еще в Молле, и Эрек замечательно искал спрятавшихся «зайцев», зато Энни отлично пряталась, замирая, как настоящий звереныш. Глупость какая в голову лезет. Может, выпихнуть из кареты хотя бы ее? Нет, не убежит.

— Эрек, дай мне меч.

Медлить было нельзя, с каждым поворотом колеса они удалялись от спасения.

— Дай мне меч, — прошипела Женевьева. — Сейчас я открою дверь, подниму шум и ударю первого, кто сунется, а ты выскочишь и побежишь. Не спорь! Ни я, ни Энни убежать не сможем. Беги изо всех сил — к монастырю. Ты хорошо бегаешь, ты успеешь. Приведи помощь, а мы постараемся продержаться. Не спорь, ради Света, времени нет!

Несколько мгновений он смотрел на нее расширенными глазами, потом кивнул. И тут же замотал головой, лихорадочно шепча:

— Нет, не так. Жаровня! Я ударю мечом, а вы следите за другой стороной. Сунется — углей в морду…

Они не успели. Совсем немного не успели. Карета, жалобно скрипнув всеми колесами, окончательно встала, и кучер, спрыгнув с козел, молча рванул дверцу. И сразу же — второй, с другой стороны. Эрек, оскалившись, как звереныш, дернул меч из ножен, попытался ударить ногой в бородатое лицо. Закричала Энни. Женевьева, подхватив жаровню — просто железное ведро с углями, откинула крышку, сыпанула в лезущего внутрь кучера.

— Беги! — крикнула, выталкивая Энни из кареты мимо воющего мужика, пока тот хватался за лицо. — Беги в лес!

Никуда она не побежала, так и замерла в трех шагах от кареты, и протерший глаза верзила обернулся к ней, потянул из ножен на поясе охотничий нож, а Эрека уже вытащили с другой стороны. Там шла глухая возня, кто-то хекал надсадно, и Женевьева, вываливаясь к Энни, со смертельной безнадежной ясностью понимала, что ее сына убивают...

Ведро так и валялось у двери кареты. Подхватив его снова и совсем не чувствуя веса, Женевьева с размаху ударила верзилу по затылку.

— Беги, дура! — крикнула снова истошно. — В лес!

Энни, будто поняв, кинулась прочь, но не в лес, а по дороге. Глупо, суматошно, и не убежать ей было никуда в длинном платье и тяжелом теплом плаще. Но она бежала и кричала что-то звонким детским голосом, теряя последнее дыхание. Не убежит, никак! Понимал это и верзила, потому развернулся к Женевьеве, которой было совсем не страшно, только тоскливо. Не могла она бояться, просто не получалось, и если бы не Эрек, который тоже кричал что-то с другой стороны кареты, кричал, а она даже слов не могла разобрать, так и стояла с дурацким ведром-жаровней наперевес…

— Шлюха молльская, — рыкнул тот, что стоял напротив нее. — Тварь грязная, и ублюдки твои…

Он шагнул к Женевьеве, раз, другой, и вдруг оказался совсем рядом. Как во сне Женевьева увидела блеснувший нож, широкий, но странно короткий, и почувствовала удар в грудь. Больно не было, она просто упала на спину, глупо подумав, что выкидыша не будет — не успеет случиться. Верзила навалился на нее и зачем-то рвал шаль с плащом. Бешеные глаза, мутно-белесые, со скопившимся в уголках гноем, были еще противнее гнилого дыхания, а Энни все кричала, и Женевьева повернула голову в ее сторону, надеясь только на то, что вдруг девочка догадается скинуть плащ… Сто шагов до баронской дороги. Свет Истинный, всего сто шагов!

Но до поворота было меньше. Энни почти успела добежать, и все кричала и кричала, а боли все не было, Женевьева будто плыла в тяжелом жарком мареве, низ живота наливался тяжестью, эта тяжесть шла вверх, и Женевьева знала, что когда она дойдет до сердца, наконец-то удастся умереть.

А потом она подумала, что сошла с ума. Ведь только во сне бывает такое. И еще в сказках или рыцарских романах. Энни едва успела отскочить на обочину, еще немного — и вылетевшие из-за поворота всадники смяли бы ее. Женевьева видела их краем глаза, она никак не могла крикнуть или хотя бы вздохнуть, смотря только на тонкую фигурку в темно-синем плаще, крошечную кляксу на серо-черном фоне леса. И потому даже не поняла, куда делась тяжесть и гнилое дыхание, и кто кричит ей в ухо, тормоша, и почему ее грудь мокрая и горячая.

— Матушка! Матушка!

Эрек плакал и кричал, Женевьева хотела сказать ему, что с ней все хорошо, но губы не слушались. Растрепанный, с черно-синей скулой и рассеченной кожей на виске, сын был страшен. Но он был жив! И он, и Энни! Женевьева закрыла глаза, думая, что хорошо бы еще хоть раз перед смертью вздохнуть полной грудью, но низ живота словно жевала тупая наглая корова, совсем как соседская, что в Молле однажды украла у них с веревки выстиранное белье…

В нос ударил острый запах нюхательной соли. Женевьева сморщилась, чихнула и поняла, что жива.

— О, вы пришли в себя, госпожа баронесса? — с явным удовлетворением сказал незнакомый мужской голос. — Лежите спокойно, прошу вас. Вы в полной безопасности.

— Ребенок… — прошептала она мучительно пересохшими губами.

— Не беспокойтесь, мой врач говорит, что угрозы для ребенка больше нет. Плащ смягчил удар ножа, кончик только слегка вас оцарапал. Хвала Свету Истинному и Благодати его.

— Хвала Свету, — согласилась Женевьева. — Пить… И кто вы?

— О, конечно, сейчас.

Восхитительно кисловатая вода полилась ей в рот из прижатой к губам чашки. Женевьева глотала воду с лимоном — лимон зимой! — недоуменно разглядывая обитые полосатой тканью стены, небольшое застекленное окно и человека, который ее поил. Приятно округлое лицо с умными карими глазами, взирающими на нее с доброжелательным участием, коричневый бархатный камзол, белый кружевной воротничок, ухоженные руки… Незнакомец был похож на солидного купца или чиновника, хотя мог оказаться и небогатым дворянином. Но всадники! И она явно в карете! Большой, прекрасно устроенной карете для дальних поездок.

— Эрек! Энни…

Она приподнялась на локте, пытаясь осмотреться.

— С вашими детьми все хорошо, — так же мягко успокоил ее незнакомец. — Баронет и баронетта с моим доктором в другой карете, они скоро присоединятся к нам. Простите, я не представился. Теодорус Жафрез, секретарь его светлейшества архиепископа Домициана Арморикского, к вашим услугам. Не устану благодарить Свет Истинный, что свел нас так вовремя, госпожа баронесса.

— И я тоже, господин Жафрез, — постаралась улыбнуться Женевьева, чувствуя, как карета качается на мягких рессорах. — Благодарю Свет и вас. Мы… куда-то едем?

— О, но вы же собирались в Стамасс? — любезно улыбнулся в ответ господин секретарь архиепископа. — Буду счастлив сопровождать туда столь прекрасную даму. Не могу же я допустить, чтобы вам снова угрожала какая-то опасность в этих диких местах.

— В Стамасс? Вы тоже ехали туда? Простите, я отдохну…

Мысли путались, Женевьева, почти не притворяясь, обмякла на широкой и длинной спальной скамье, где ее удобно устроили среди подушек и одеял. Жафрез… Что секретарь архиепископа делает на дорогах крошечного баронства? И почему это имя кажется таким знакомым? Или даже не имя… Они свернули в тупик, почему люди Жафреза оказались рядом? Услышали Энни? Свет Небесный, они живы! Она, Эрек, Энни — все живы! Благодарю тебя, Свете мой…

Спрашивать о тех, кто пытался их убить, ни сил, ни желания не было. Женевьева качалась на теплых мягких волнах, понимая, что ее наверняка напоили успокоительным. Хотелось плакать и смеяться, но как-то не всерьез, не по-настоящему. Они живы, они едут в Стамасс, и у секретаря архиепископа, не иначе как посланного им Светом, с собой даже врач. Настоящий врач!

А потом Женевьева вспомнила. Секретарь самого архиепископа… брат настоятеля Экарния! В теплые волны спокойствия ворвалась река холодного страха. Знает ли он о ней что-нибудь? Конечно, знает! Он назвал ее баронессой. И если едет из монастыря, то… Но почему тогда везет их в Стамасс! И как он мог гостить у настоятеля, чтобы об этом никто не знал? Приезд такого лица — ей бы обязательно сказали! Или… Он ехал не в Стамасс, а из Стамасса? И развернулся в шести милях от монастыря, чтобы отвезти в город провинциальную баронессу? Которой, к тому же, дома было бы куда спокойней отлежаться? Бред! Если только… Если он не ехал сюда специально за ней. Тогда все сходится. Только для убийц в этом узоре пока нет места, но она вряд ли видит все кружево событий. Ничего не кончилось. Она по-прежнему стоит на горящем мосту, не зная, в какую сторону кинуться, чтобы спастись.