— Я сказала ему, где живу, — шепчет она, глядя мимо меня. — Энни… Я только хотела купить ей лекарство. Вышла с Эреком ненадолго: продать серьги и купить лекарство Энни. Она дома… И ей совсем плохо…

— Давно вы были у ювелира? — быстро спрашиваю я.

— За час до полуночи.

— Где дом?

— У старого кладбища, на улице Черных роз…

Две пары светлых, одинаково испуганных глаз смотрят на меня. Проклятье… Тысячу раз проклятье! Только инквизиторов мне сейчас не хватало. В гостинице наверху мой меч и теплый плащ, сумка с зельями и кошелек с остатком денег. Но пока вернусь по переулку и обойду немалое здание, пока достучусь в накрепко запертую от лихих людей дверь и объясню сонному хозяину, как оказался на улице… До старого кладбища минут двадцать хода — они совсем немного не дошли до дома. А к ратуше, где отделение капитула — идти еще час, если не больше. Мальчишка, конечно, бежал быстрее, чем шла беременная женщина с опухшими ногами, но… Можно успеть. Если повезет, можно забрать девчонку. А куда потом, Грель? Сюда, оставив на снегу три трупа, уже не вернуться. С двумя больными — вон, как прозрачно лицо и бледны губы — зимой, без денег и теплой одежды, с инквизиторами на хвосте и Кереном впереди… Стоит ли оно того? Зачем тебе нужен этот ребенок, ты ведь ради него стараешься? Глупая месть мертвецу…

Я наклоняюсь к грабителю, и он даже не успевает вскрикнуть — цепенеет, прочитав все по моему лицу. Укол ножом — и поднимаюсь, не проверяя. Я и так чувствую вспышку отлетевшей души. В кармане до предела заряженный портал, на поясе — нож. Найдется еще пара монет… И, похоже, я делаю одну из самых больших глупостей в своей и без того дурацкой жизни.

— Вы сможете идти быстро, госпожа? — спрашиваю я. — Нам нужно успеть раньше, чем туда придут инквизиторы.

— Идемте, — говорит она, плотнее запахивая слишком тонкий плащ и вскидывая голову, словно тяжесть кос тянет ее назад и вниз. — Не беспокойтесь, господин… Кочерга, я дойду.

Даже дурацкое прозвище, данное мне в первые годы работы наемничьим капитаном, звучит странно мягко и вежливо с этим чужестранным выговором. Откуда же она родом? Где я слышал этот раскатистый «р» и звонкие «м» и «н»?

— Вы хотите привести его к Энни, матушка? — возмущенно выплевывает мальчишка, удобнее перехватывая дубинку. — Показать ему наш дом и открыть дверь?

Прежде чем она успевает заговорить, я шагаю к щенку. Один раз. К его чести, он не отскакивает назад, лишь едва заметно отшатывается.

— Нет больше никакого вашего дома, — говорю, глядя ему в глаза. — Есть место, куда прямо сейчас идет инквизиция. Хочешь, чтобы я ушел? Отлично. Мне же меньше хлопот. Кажется, твоя сестра больна? И посмотри на свою мать. Им лучше оказаться в подвалах благодатной истины, чем принять мою помощь еще раз? Или мне следовало не вмешиваться? Ни в тот раз, когда ее преследовала Дикая Охота, ни сейчас?

Через несколько долгих мгновений мальчишка опускает глаза.

— Можно подумать, вы все это по доброте душевной делаете, — тихо, но зло огрызается он.

— Нет, конечно, — усмехаюсь я. — Я делаю то, что выгодно мне. И потому мне можно верить.

Все это время вдова Бринара стоит рядом. Редкие крупные снежинки падают на капюшон ее плаща и бледные руки без перчаток. Я с пары шагов слышу, что дыхание у нее нехорошее: слишком частое и с явными хрипами.

— Я возьму вас под руку, госпожа, — говорю ей мягко. — Так будет быстрее.

— Я сам могу! — вскидывается рыжий, заступая мне путь.

— Можешь, — терпеливо соглашаюсь, хотя хочется уже придушить паршивца. — Но если встретим стражников, им покажется подозрительным, что женщину в тягости ведет не мужчина. А этого нам не нужно.

— Стражников боитесь?

— Боюсь не успеть, — ласково говорю я.

— Хватит, Эрек, — утомленно говорит она. — Господин Кочерга прав, мы теряем время.

И мальчишка — вот чудо! — отходит, а она протягивает мне руку просто и спокойно, опираясь на мою с явным облегчением.

— А если мы и в самом деле не успеем? — спрашивает она немного погодя, когда до улицы Черных роз остается всего ничего.

— Тогда все будет немного сложнее, — отзываюсь я, следя за выбоинами мостовой. — Ваша дочь может идти?

— Нет… не думаю…

Капюшон падает ей на лицо, она то и дело поправляет его и явно прихрамывает, но старается идти как можно быстрее, и понятно, что жалоб я не услышу. Мальчишка скрипит снегом позади и едва не приплясывает от нетерпения. Будь все вечером или днем, я бы оставил ее в какой-нибудь приличной гостинице и сходил за девчонкой с рыжим, но уже далеко за полночь, все закрыто.

— Они вряд ли отправят девочку в капитул одну, — говорю ей. — Скорее подождут вас обоих. За что вас разыскивают, госпожа?

Она молчит, лишь дышит тяжело и часто. Если прислушаться… Я не целитель, но даже мне понятно, что нужен лекарь. А на вопрос так и не ответила. Впрочем, через несколько минут, когда мы доходим до конца узкой улочки, дома которой почти смыкаются верхними выступающими этажами, я слышу тихий хрипловатый голос:

— За убийство.

— Опять врете, — усмехаюсь я. — Этим занимается суд герцога, но не инквизиция.

— Они думают, что я колдунья. Потому что переночевала в проклятой светом часовне и…

— И пережили Дикую Охоту?

— Да, — выдыхает она.

— Вы рассказали про меня?

Прежде чем ответить, она молчит так долго, что могла бы уже и не отвечать. Потом отзывается еще тише:

— Да.

И ни слова оправданий. А ведь ей наверняка есть, что сказать. По уставу дознания, нельзя применять пытки к женщине в тягости, так что вряд ли ее пытали, а вот припугнули наверняка. И, скорее всего, детьми.

Под ногами хрустит уже изрядный слой свежего снега, сухого и плотного, не успевшего еще пропитаться испарениями большого города. Мы оставляем следы на девственной белизне, и на мгновение кажется, что город мертв, словно Колыбель чумы. Но сюда чума так и не дошла, я чувствую множество теплых огоньков живых душ, окружающих нас. Если прикрыть глаза и посмотреть иным взглядом, город будет похож на огромную, уходящую вдаль сеть, усыпанную множеством огней. Маленькие золотые — люди, большие слепяще-белые — церкви и часовни, зеленые, алые, синие и пурпурные — места силы или творящегося волшебства. А прямо впереди, за тонкой полоской живого золота — черно-серая муть. Кладбище. Очень старое кладбище, умело и ревностно упокоенное моими предшественниками, выжженное молитвами церковников, усыпленное и залитое светом Благодати. Ни одного следа блуждающей души, только если присмотреться изо всех сил, до боли в глазах, что и не глаза вовсе, темную муть прорезают крошечные искры. Это крысы, совы, бродячие собаки — новые обитатели кладбища…

— И вы мне ничего не скажете? — вырывает меня из другого мира ее голос.

— А зачем? — пожимаю плечами я. — Если вы все рассказали, значит, не рассказать просто не могли. Я знаю инквизицию. Они грозили вам или вашим детям.

— Если бы мне… — еле слышно откликается она. — Я не знала вашего имени. Только потом… поняла. Местные слуги… рассказывали нам… про замок Энидвейт… ой…

Она даже останавливается, откидывая капюшон, смотрит на меня виновато, явно не зная, что делать ей и что сделаю я. Я же протягиваю руку и поправляю сбившийся и распахнувшийся воротник ее плаща. Чувствую ненавидящий взгляд мальчишки и убираю руку, пока этот дуралей не надумал ткнуть мне в спину своей железкой. У него не выйдет, но… Ни к чему ей бояться еще больше. Лучше пусть отдышится, раз уж остановились.

— Полагаю, вам рассказывали страшные сказки, госпожа, — говорю ей без улыбки. — Забудьте, в них очень мало правды.

— Значит, все еще хуже, — шепотом говорит она, опуская взгляд и комкая в пальцах воротник плаща, к которому я едва притронулся. — Но они вас не называли. Только… заставили рассказать про условие… про договор… о ребенке. А потом отправили сюда, в капитул…

— Расскажете потом, хорошо? — мягко прошу я. — Сейчас мы дойдем до конца переулка, и вы покажете мне дом. Там еще кто-нибудь есть?