— Северинов... — одними губами прошептала Каринка.

— Это Зюзин, — необычно мягко отозвался Трояцкий.

— А рамку вон они смастерили, — кивнул головой в сторону ребят Зюзин.

И как-то незаметно, словно они никогда не были противниками, ребята разговорились, доверяя друг другу. Миколка им изложил Каринкино предложение, и те сразу же присоединились к нему, обещая охотно во всем помогать.

У Зюзина нашелся большой лист ватманской бумаги — он покрыл чуть не весь стол. Каринка стала на свой вкус раскладывать на этом листе фотографии. Зюзин заспорил с ней. Одни поддерживали Каринку, другие Зюзина. Ожила молчаливая, приунывшая спальня.

И никто не услышал, как тихонечко отворилась дверь и в нее заглянул не кто иной, как бывшая их воспитательница Лукия Авдеевна. Все сразу смолкли, выжидающе глядя на нее.

— Конопельский! — позвала она.

Конопельский не тронулся с места.

— Можно тебя на минуточку?

И исчезла за дверью.

Пожав плечами, Конопельский вышел из комнаты.

Конопельский не знал, зачем его вызывает Лукия Авдеевна. Последние месяцы они виделись очень редко. Если когда и встречались где-нибудь в коридоре или на общешкольном собрании, то Лукия Авдеевна не замечала своих прежних воспитанников. Особенно Конопельского.

Он не обижался. Ведь это они подставили ножку учительнице. Еще бы — Лукия Авдеевна все время считалась передовой воспитательницей, хвасталась образцовым порядком в спальне, примерным поведением своих воспитанников, и вдруг открылось такое... Тут уже не до славы, еле на работе удержалась, а выговор все же записали. Ученикам об этом хоть и не сказали, да разве от них скроешь?

Конопельский понимал, что выговор и тот позор, который пережила учительница, лежат на его совести. Ведь не кто иной, как он, завел такие порядки в спальне. От скуки и скрытого протеста против «несправедливостей» по отношению к нему и к родителям, против тех, кто покарал отца и мать, в результате чего его спокойная домашняя жизнь была внезапно сломлена.

Впрочем, Конопельского совесть не мучила. Просто он сожалел, что так получилось. Ведь ему неплохо жилось под опекой Лукии Авдеевны. Случай на озере перевернул ему всю душу, все его помыслы. У него было время подумать, лежа в больнице. Ему все время мерещилось, что он хватается руками за льдину, и выплыть не может, и не тонет. Только вода не холодная, а горячая, как кипяток. Он отгонял от себя эти кошмары и не мог отогнать. Он сам не верил, что еще жив. Что лежит в кровати, теплой и чистой, а возле него хлопочут врачи, что ему с каждым днем легче и лучше, что он будет жить, ходить по коридорам школы. Смеяться. Видеть солнечное утро, думать. Ходить в кино, спорить с товарищами. Подставлять ножку учителям...

А ведь его давно могло и не быть. Он мог навсегда погрузиться во мрак. Ничего и никогда не видеть. Солнца, неба, леса, облаков... Даже не чувствовать этих тяжелых кошмарных видений, ибо даже кошмары куда лучше, нежели ничто, вечный мрак.

Он спасен от мрака, он остался жить. И лишь потому, что другой человек, который мог бы остаться спокойным свидетелем его гибели, не задумываясь, отдал свою жизнь ради того, чтобы он жил. Способен ли поступить так же он, Валентин Конопельский? Бросился бы он спасать другого, зная, что может погибнуть сам? Или, быть может, подобно Маслову, тому самому Маслову, который всегда кичился, что ничего на свете не боится, но позорно убежал, увидев, что его товарищ попал в смертельную опасность? И сколько ни старался себя убедить, что и он сделал бы то же самое, что и Андрей Северинов, однако в глубине души чувствовал — удрал бы...

Сжимая руками голову, он беззвучно хрипел:

— Мерзавец! Мерзавец! Скотина!

Эти сомнения и угрызения совести не покидали его и сейчас, когда он выздоровел и вернулся к товарищам.

Неужели в душе воспитательницы творится то же, неужели и она осознала всю ту неправду, которой жила, и хочет с ним объясниться, сказать ему доброе человеческое слово?

К сожалению, Конопельский не знал Лукии Авдеевны.

— Ужас! Ужас! — возмущалась она, как только оказывалась среди учителей. — Ведь это неслыханно!! Ни в одной школе не встретишь такого!

— От несчастья никто не гарантирован.

— Случайность не есть необходимость, — философски отстаивала свои взгляды она. — Ведь всякую случайность можно предвидеть, избежать ее.

Все понимали: Лукия Авдеевна целит в директора. Никто ее не поддерживал, ибо все знали: не виноват в том Леонид Максимович.

Не найдя поддержки среди учителей, Лукия Авдеевна просидела два долгих вечера не над ученическими тетрадями, а над заявлением, в котором так ярко и убедительно описывала все пороки директора школы, что, прочитав его, нетрудно было поверить в то, что именно он, Леонид Максимович, умышленно послал ребят на озеро. А если и не умышленно, то вся эта трагедия разыгралась благодаря абсолютному его безразличию, равнодушию к жизни школы, вследствие неверия в силы ребячьего коллектива.

И уж, безусловно, если бы она, Лукия Авдеевна, не была отстранена от своих прежних обязанностей, то всего этого могло бы и не случиться.

Несколько дней про заявление не было ни слуху, ни духу. Лукия Авдеевна даже засомневалась: а попало ли оно в гороно, не перехватил ли его как-нибудь директор? Не выдержав, отпросилась у завуча и поехала в город.

В гороно разыскала кого-то из старых знакомых: когда-то где-то учились вместе — то ли в институте, то ли на курсах усовершенствования. К ее удовольствию, оказалось, что заявление находится в надежных руках и ему придают серьезное значение. Уже создана авторитетная комиссия. Ждут только материал от милиции, которая вела детальный разбор дела, так сказать, со своей профессиональной точки зрения. А гороно сделает свои выводы.

Лукия Авдеевна, пожалуй, за всю жизнь не встречала такого внимания к своей персоне. Ее водили от одного ответственного лица к другому, ее выслушивали, ей верили, то удивляясь, то возмущаясь.

Как раз в это время подвернулась и Мария Африкановна. Выслушав Лукию Авдеевну, она в свою очередь подлила масла в огонь:

— У Леонида Максимовича вообще какие-то странные взгляды на воспитание, на школу как таковую. Для меня это происшествие, во всяком случае, не является неожиданностью.

Повторяя свой рассказ, Лукия Авдеевна каждый раз высказывала все новые, одно другого мрачнее, предположения. Она не сомневалась в том, что директор школы разрешил пойти на озеро Конопельскому и Маслову. Хотел, видите ли, проверить, крепок ли лед, чтобы всю школу на коньки поставить. А Конопельского и Маслова послал потому, что не любил этих учеников, прямо-таки преследовал. И вот результат: Конопельский чуть было не утонул, а Маслов...

Поначалу в рассказах Лукии Авдеевны Маслову отводилась роль изгнанника, который, кто знает, где находится, и кто знает, под чье влияние попал. Затем предположения бывшей воспитательницы пошли значительно дальше: она уверяла своих собеседников, что если Маслов пока не покончил с собой, то... одним словом... всякое могло случиться.

Лукия Авдеевна предостерегала, она предчувствовала, что так получится, она критиковала... Однако критика ее оказалась неугодной. Молодой самоуверенный директор не прислушался к советам опытной учительницы, педагога, знающего школу, который видит насквозь детский коллектив, который мог бы по-настоящему поставить педпроцесс. Больше того, директор пошел на поводу у людей нечестных, изолировал опытного, авторитетного педагога от своих воспитанников, назначил к ним воспитательницей девчонку... Ну, конечно, зеленую девчонку, только что со школьной скамьи. И еще следует присмотреться, хорошенько присмотреться: по каким таким мотивам эта девчонка попала в воспитательницы, это следует изучить...

Слушали Лукию Авдеевну и покачивали головами:

— Да, это была ошибка. Человек без достаточного стажа, без опыта... Рано было ее назначать!