Я не отклонился от разговора о нашем нервно-психическом здоровье, затронув эти, казалось бы, далекие от медицины области жизни. «Психологический климат», в котором мы живем, создается не только делами, но и словами, отношениями между людьми. Мелкая несправедливость, грубое слово проделывают в нашей душе путь неуловимый и вредоносный, как распад урана, и вызывают неотвратимую цепную реакцию, которая передается от нас окружающим. Иногда это очень точно подмечают простые люди – не медики, не психологи. Они высказывают очень интересные, своеобразные мысли, делают тонкие наблюдения в области, о которой я веду речь.

Память хранит высказывание одной женщины-инженера. Она сказала: «Устаешь не от работы – устаешь от одного слова. Если работа нравится, если сослуживцы приветливые, дружески настроенные люди – после рабочего дня идешь словно окрыленный. И вот один грубый окрик, мелкий, ненужный конфликт – и тяжесть начинает разливаться в голове. Работа перестает спориться. Дома не можешь отдохнуть, сон не приносит бодрости – усталость гнетет, как невидимое бремя.

Интересное наблюдение сделал мастер смены кемеровского завода «Карболит», когда я как врач исследовал действие на организм человека вредных примесей воздуха цеха.

– Вот вы пришли исследовать меня сегодня, а вчера вредные вещества действовали на меня значительно сильнее.

– Почему?

– Вчера у меня было плохое настроение.

Рабочий заметил, что посредством тщательных исследований обнаружили ученые-медики. Да, плохое настроение ухудшает наше здоровье. Именно поэтому мы должны постоянно непримиримо бороться с любой несправедливостью, с любой подлостью, независимо от того, маленькая она или большая. Ни одна подлость в жизни не должна остаться безнаказанной, будь то хамство, недобросовестно выполненная работа или другой поступок. Безнаказанность в любом случае порождает новые беззакония. А подлость начинается тогда, когда человек перестает верить в справедливость.

Девушка-матрос, приехавшая лечиться, несмотря на внешнее спокойствие, видимо, чувствовала сильное смятение. Очутиться в огромном городе без родных, знакомых, почти без денег – такая «романтика» интересна лишь для очень сильных натур. И пациентка, и я – мы оба мучительно думали, как же быть? Жить на вокзале или в пансионате, где в одной комнате проживает десять человек, и одновременно лечиться – проку мало. Нам бы долго пришлось раздумывать, если бы моя медсестра, уже немолодая женщина, много испытавшая на своем веку, не вмешалась в наш разговор.

– Нечего тут думать, – сказала она. – Будешь жить у меня сколько надо. Как тебя зовут?

Через час Люда уже пила чай у Ольги Ивановны, которая тем временем пристраивала около печки Людины валенки.

Так вот незаметно живут рядом с нами люди, и мы не знаем их глубин. Конечно, ничего героического в поступке Ольги Ивановны нет, но всегда приятно, когда в людях под влиянием случая появляются их сокровенные черты. И, конечно, благородство души этой женщины на в том, что она пустила незнакомую девушку на квартиру, а в том, что сумела заменить ей мать, вдохнула в нее веру в выздоровление, бодрость, энергию, которые так нужны для лечения. Интересно, что сама Ольга Ивановна человек больной, перенесший за свою жизнь много тяжелых травм – и моральных, и физических. Смерть мужа, гибель любимого сына на фронте, работа воспитателем в течение двенадцати лет в большом детдоме, многие из воспитанников которого считают ее теперь своей матерью, тяжелая операция несколько лет назад и постоянная несгибаемая воля к жизни, победа над болезнью, над смертью – вот какое горнило выплавило этот характер. Такой человек иногда может принести пользы не меньше, чем опытный врач.

Ольга Ивановна постоянно следила над тем, чтобы девушка вовремя поела, выспалась, чтобы у нее хватило силы воли сделать как следует утром гимнастику и холодное обтирание, назначенные мной, чтобы она достаточное время бывала на воздухе и не хандрила.

Изучив особенности болезни Людмилы, я решил, что этот случай лечить гипнозом нецелесообразно. Однако, психотерапии в ее лечении должно была принадлежать первостепенная роль. В механизме развития ее болезни большое значение имели, на мой взгляд, невротические наслоения, которые отчасти вызывались особенностями жизни Людмилы, отчасти ее неправильным отношением к окружающему, а иногда и линией поведения. Врач, если подходит к лечению сложного заболевания по-настоящему, должен изучить не только болезнь в узком смысле слова, физические и психические особенности находящегося перед ним человека, но и его привычки, взгляды на жизнь и окружающую обстановку, его линию поведения по отношению к обществу и отношение общества к нему. Скажем, если больного устраивает обстановка, если общество благодарно ему за его работу, если врачу удается помочь больному решить наболевшие личные проблемы, то задача лечения может быть намного облегчена.

Каким же всесторонне развитым, знающим не только свою специальность, но и философию, психологию, логику, глубину жизни должен быть врач, чтобы верно понять больного, а иногда помочь изменить ход его жизни. В древности врачи были философами, а философы – врачами. Кроме того, медицина считалась еще и искусством. К врачу шли, чтобы получить совет в делах, иной раз далеких от медицины. С древних времен за врачами установилась слава хороших советчиков во многих вопросах жизни. Неудивительно, что врачу в наше время требуются энциклопедические знания, знакомство с интимными сторонами жизни человека. Кроме того, каждый врач – это в какой-то мере и воспитатель. Между тем некоторые медики, особенно из молодых, не придают этому значения.

Я случайно слышал, как один больной в поликлинике сказал о враче:

– Он вместо психотерапии занимается «спихотерапией».

Очень меткое словцо! «Спихнуть» больного потрудней кому-нибудь другому, пусть не по назначению, лишь бы избавиться от хлопот – вот голубая мечта такого «специалиста». Да, «спихотерапия» еще жива, хотя ее теснят со всех сторон.

…На глазах у молодой женщины-бухгалтера произошел ужасный случай: ее муж подавился во время обеда и через несколько минут умер от удушья. Это событие необычайно потрясло женщину и оставило тяжелый след в ее психике. С этого момента она не могла есть твердую пищу, боясь подавиться и погибнуть. Даже от молока горло начинали сжимать спазмы.

Ее привели к врачу-невропатологу, но та не смогла разобраться в необычном случае: назначила какие-то пилюли и питье, толком не поговорив с больной. Через несколько дней, убедившись, что лечение не помогает, врач прибегла… к психотерапии!

Направленная не по назначению больная потеряла еще четыре дня. Она катастрофически худела. Она теряла не только вес – в ней исчезла вера в медицину.

Наконец, она попала к молодой выпускнице Новосибирского мединститута, тоже не по назначению. У молодого врача не было опыта, но была чуткая душа. Когда пациентка по направлению молодого доктора пришла ко мне на гипнотерапию, самое сложное уже было сделано – в ней воскресла воля к жизни, вера в медицину.

До предела истощенная женщина спит глубоким сном. Если сейчас поднять ее руку она не упадет, а останется в том положении, которое ей придали.

Мой голос звучит сегодня низко, певуче:

– Вы находитесь в лесу, на поляне. Играют блики солнца. Вас окружают высокая траа и ромашки. Воздух удивительно чист. Мир цветов так прекрасен…

Больная несколько раз с наслаждением глубоко вздыхает. Для нее нет полутемного кабинета, шкафа с медикаментами, бурлящего города, она витает в грезах.

Еще несколько слов, и она окажется на берегу теплого южного моря или в горах – там, где вечная тишина и растут диковинные травы. Мое воображение носит ее по свету быстрее, чем ковер-самолет.

Мне кажется, что от меня исходят магнетические волны. Когда я ощущаю это, мне легко работать.

Я говорю больной, что перед ней отличный ужин, и она нисколько не боится есть. Ее страх подавиться просто нелеп. Спящая втыкает воображаемую вилку в пищу, подносит руку ко рту и жует. Я слышу, как она глотает слюну. Сейчас в интимнейших механизмах мозга происходят изменения, устанавливаются новые связи. Сейчас ничего нельзя упустить.