— Никто тебя ни о чем и не просит. — Вина игриво хлопает его по голове, и волосы у него разлетаются — словно маленький взрыв. — Будь умницей, Амос, ты на Острове.

Вот Ормус, с повязкой на глазу, он выглядит еще мрачнее Войта.

— Я тебе скажу, чт о между нами общего, ну, кроме того, что имена у нас похожи, — откровенничает Амос, подхватывая Ормуса под руку. — Мы оба вернулись из мертвых. Ты попал в катастрофу, а меня кто-то подстрелил, — можешь себе представить, это была женщина, такая мужеподобная. Никто не верил, что я выкарабкаюсь, а я просто подумал: почему бы нет?

— Старый пройдоха! — набрасывается на него Вина. — Ты знаешь всё и обо всех. А сам притворяешься только что вылезшим из норы подслеповатым маленьким кротом.

— Как крот в земле, я подкопаю эту гору, — говорит Ормус.

— Ой, смотри-ка, старые ниггерские песенки! — резко бросает Войт, явно намеренно употребляя этот архаичный термин в век лозунга «Черное прекрасно».

Внезапно он поворачивается и откровенно таращится на Ормуса. Цветные блики омывают их лица красным и лиловым.

— А какого ты вообще цвета? В наше время это непросто определить, — требовательно и даже укоризненно вопрошает Войт. — Ты знаешь, что говорят о Вине. Говорят, что она коричневая девчонка, которая хочет быть черной, а это наглость, и кроме того совершенно несправедливо по отношению к девушке с натуральными мелко вьющимися волосами и страстью к авантюрам. В общем, какого цвета она, мне понятно, но я не слишком хорошо осведомлен о пигментной ориентации мужчин-парсов, так что, пожалуй, мне придется спросить тебя об этом напрямик.

— А что, я обязательно должен быть какого-то цвета? — заливаясь краской, бормочет Ормус. — Мы можем наконец выйти за эти рамки? Вернее, можем мы проникнуть под кожу?

— А, зануда, испортил все удовольствие. Мог бы сказать, что ты зеленый, цвета лайма, да, зеленый — хороший цвет. — Тут Войт поворачивается к ближайшей даме из числа тех, что играют своим полом, как фокусники. — А ты, милашка, какого ты цвета?

— Думаю, бархатистого, дорогуша. Есть такой цвет?

— Конечно, пусть будет бархатистый, а твоя подружка?

— Она? Она — Близнецы.

Войт поворачивается к Ормусу.

— Видишь, здесь у Сэма есть все цвета и оттенки. Кстати, ты знаешь Анатоля Бройяра? Он умеет такое! Каждое утро он входит в метро в Бруклине черным, но к тому времени, когда появляется на работе в «Нью-Йоркере», он уже абсолютно белый [229]. А про Джина Тумера ты когда-нибудь слышал? Самый главный писатель негритянского Возрождения. Ты знаешь, его книгу «Тростник» еще в 1923 году Уолдо Фрэнк [230]назвал предвестником литературной зрелости Юга, — он имел в виду, что они очнулись от наваждения, помутнения рассудка вследствие затянувшегося расового кризиса. Заря честного и бесстрашного творчества — так, кажется, он выразился. По-моему, тебе бы эта книга понравилась.

Тут Ормус теряет осторожность.

— У меня есть идея песни, — заявляет он. — Границу кожи стерегут злобные псы.

— Тебе точно понравится Тумер, — мягко повторяет Войт. — Он светлокожий, как ты. Ты знаешь, он исчез. Ходили слухи, что он преодолел цветной барьер. Но, как говорил Арна Бонтан [231], это вовсе не значит, что он решил расовый вопрос. Накидка-невидимка не спасла его от общих проблем.

— Извините, — говорит Ормус, — не хочу портить вам вечер, но я очень устал, голова болит. Спокойной ночи.

— Ух, — выдыхает Амос, глядя вслед Ормусу. — Ух, это задевает.

Теперь он в хорошем настроении. Он сжимает Винину руку:

— Это была отличная идея, дорогая. Здесь так весело.

В самом сердце «Острова удовольствий Сэма» находится двор короля Юла. Посидите, если вам повезет, рядом с Юлом за его персональным столиком — со слепым Юлом, попивающим свой фирменный коктейль «Manhattan on the Rocks» [232]и покуривающим толстую «Кохибу», — и рано или поздно весь мир явится засвидетельствовать вам свое почтение. Никто не способен перещеголять его в одежде, перепить, перекурить, — в общем, быть в чем-либо круче Юла. Вина подсаживается поближе к Юлу, Амос слева от нее.

— Сегодня все здесь, — ухмыляется Юл. — Хотите — можете проверить.

Здесь содомские лесбиянки-вампиры [233]. Милый, говорят они, мы все рождаемся голыми, остальное лишь мешает.

Здесь жирный гигант, голый, если не считать застегивающегося на молнию мешка на голове, скрывающего лицо. Посмотрите, у него член сзади, торчит между мягко колышущейся плотью.

Здесь же Ангельская Пыль и Сладкий Щелкунчик, две Роскошные порноактрисы, собственность Войта.

— Я их всех называю клячами, — говорит он, — потому что каждые несколько недель их отправляют на фабрику по производству клея, и они заканчивают свой путь на каком-нибудь, коричневом конверте, или на десятицентовой марке, или еще на чем. По крайней мере, их там лизнут еще один, последний, раз.

А вот Лу, она закончила выступление. Разве она не прекрасна? Это ее новый ухажер, Лори. Какой мужлан!

Вон тот парень тебе поможет, если ты только что приехал в город и хочешь узнать, где проходит вечеринка и с кем можно потом потрахаться.

А эта женщина последней видела живым парня, который удавился, пытаясь вызвать у себя эрекцию на нее, — можешь себе представить, как у бедняжки теперь плохо с самооценкой.

Это ребята, которые жгут деньги.

Эти умеют утюжить пенис, варить яички, есть дерьмо, варить пенис, поедать яички. Вон там королева супермарафона, она пропустила через себя сто одного мужика, четверых за раз, трахаясь с ними в режиме нон-стоп семь с половиной часов. Она по-прежнему поддерживает с ними отношения и называет их своими далматинцами. Конечно же, она просто молится на любительницу мехов Крюэлу де Вил [234].

Вот мать всея земли, усыновившая девятнадцать детей с разных концов света, из мест, пострадавших от войн и катастроф. Но когда обстановка там нормализуется, она меняет этих приемышей на еще более несчастных детей из других горячих точек. (Каждый раз, когда я делаю репортаж о войне, я думаю, кто из осиротевших малышей попадет к ней, а кто окажется на улице.)

А вот Ифредис Уинг. Вся ее жизнь — акт поклонения, и весь свой жар она отдает Иисусу. Вот собрат ее с терновым венцом на голове, ему следует объединиться с бедной девочкой. Отто уже, конечно, сделал ноги. Он теперь буддист, улетел в Дхарам-салу с бритоголовой девицей, которую считают вроде как настоящей святой, но она еще и мастер боевых искусств, так что г-ну Уингу надо быть осторожнее.

Вот еще верующие. Они верят в Божественную Мать — в Богиню Ma — и поклоняются ей в бетонной высотке в Дюссельдорфе. Они думают, что самосожжение — это круто. Они верят, что имя Господа написано на каждом семечке арбуза. Они верят, что носители мудрости летят к ним на хвосте кометы. Они верят в рок-н-ролл. Они считают, что сознание и психология — это костыли, которые нужны, пока ты не пришел к мудрости. Потом, когда ты достигнешь ее, ты отбросишь их и сможешь танцевать. Они считают себя здоровыми, а всех остальных сумасшедшими. Они верят в Удовольствие и в Остров Удовольствий. Они не верят слухам о том, что если ты задержишься здесь слишком долго, то превратишься в ослика [235].

О, и космические боги сегодня здесь. Вон герой гитары, рожденный на астероиде неподалеку от Марса. Вон Солнце Ра, еще один пришелец. Вот сухопарый Лайми [236], раньше, когда он только упал на Землю, он занимался поисками НЛО.

А вот Нил, он с Серебряных космических кораблей. Он — живое доказательство, что на других планетах тоже есть рок-н-ролл.