На перевале мы остановились около той самой хижины, куда амазонки относили новорожденных мальчиков. До той поры я как-то не обращал внимания на сопровождавших нас лошадей, так как думал, что они везут либо припасы, либо оружие. Но теперь я увидел, что из седельных сумок амазонки извлекли младенцев, которых они усыпили при помощи отваров из целебных трав. Бедных малышей положили на солому в хижине, затем амазонки устроили около хижины засаду. Их действия напомнили мне о том, как в горах, где я вырос, мои соплеменники охотились на то самое редкое животное, которое давало шерсть для изготовления ткани для наших несравненных жилетов… Да, я вспомнил про свой жилет из шерсти фландрина, про свой утраченный жилет, о котором я теперь, сказать по правде, вспоминал очень редко…

Вскоре вдалеке послышался какой-то шум, а затем появились и амазоны. Их было не слишком много, примерно столько же, сколько амазонок. Я смог из засады украдкой понаблюдать за ними. Это были по-своему замечательные, очень сильные и крепкие мужчины, довольно низкорослые, что правда, то правда, но мускулистые; они были почти совершенно голые, ибо на них не было ровным счетом ничего из одежды, кроме кожаного нагрудника, заменявшего латы; единственная деталь, отличавшая их от самых красивых мужчин наших краев, была действительно ужасна и буквально ошарашивала: у каждого из этих красавцев было всего по одному яичку… Амазонки дождались того момента, когда несколько амазонов унесли детей, сопровождаемые бдительными взорами остальных. Мне показалось, что время тянулось очень медленно… Когда амазоны с младенцами исчезли из виду и охранявшие их амазоны уже собрались было отступать под покров леса, амазонки из засады напали на своих заклятых врагов. Завязалась жестокая битва, кровавая, беспощадная, и мне пришлось принять в ней участие.

Увы, амазонки, рассчитывавшие на мою мужскую силу и на мою решимость, просчитались. Я ведь не имел привычки к воинскому ремеслу, вообще к войне, а война между амазонами и амазонками оказалась чрезвычайно жестокой, как говорится, не на жизнь, а на смерть. Представители обеих сторон никого не щадили, убивали всех без разбора, по крайней мере вначале. Была ли моя вина в том, что амазонки потерпели на сей раз поражение? Быть может, я, проявив малодушие, поколебал стойкость амазонок? Не знаю, может быть, всему действительно была виной моя трусость, но, как бы там ни было, история на сей раз пошла по другому руслу – многие амазонки попали в плен вместе со мной.

Нечего и говорить о том, что амазоны изумились как моему присутствию в стане амазонок, так и моей пробивающейся на щеках бороде, а также наличию у меня двух «предметов», свидетельствовавших о моей принадлежности к мужскому полу. Должен признать, что в той ситуации меня более всего расстроило и донельзя огорчило то (я и сейчас очень стыжусь этого), что амазоны, как и амазонки при нашей первой встрече, с громким хохотом принялись взвешивать мое «орудие». Однако еще более того веселило их наличие у меня двух тестикул, что, похоже, представлялось им ужасно смешной аномалией, настоящим уродством. Я был пленен вместе с амазонками, и со мной обращались в точности как с ними, так что я не без оснований опасался, что буду подвергнут тем же унижениям и пыткам, что ожидали их. Да и то сказать, что могли знать невежественные амазоны о тайне зачатия?

Я немного успокоился, когда после долгого и трудного пути (действительно тяжкого, ведь шел я с заломленными назад и связанными руками, да еще на меня постоянно сыпался град ударов) амазоны поместили меня в отдельную клетку; итак, я сидел один, горько сожалея об участи несчастных амазонок, с бесшабашной смелостью бросавших вызов судьбе и плевавших в лица тюремщиков, как только те приближались к их клетке, бедных безрассудных амазонок, выказывавших абсолютную беспечность и неразумную браваду даже в те минуты, когда амазоны их нещадно избивали.

Амазонки знали, что их ожидает. Амазоны видели в них лишь некое подобие игрушек, которые можно выбросить, если они надоели, с которыми можно вытворять что угодно, руководствуясь своей прихотью, которые можно ломать и даже уничтожить… Но самое ужасное ожидало амазонок в том случае, если у них появлялись признаки беременности, ибо неудержимое отвращение и неописуемая жестокость толкали амазонов на чудовищные поступки: они дожидались того момента, когда несчастная разрешалась от бремени, и убивали новорожденное дитя на глазах у матери. Округлявшийся живот, постепенные изменения фигуры, затем родовые схватки и появление скользкого и мокрого младенца на свет – все это казалось амазонам чем-то вроде колдовства, свидетельствовавшего о дьявольской природе амазонок и о свойственной им развращенности. Вопреки моим ожиданиям я был вынужден убедиться в том, что для амазонов не играло никакой роли и то, что дитя могло оказаться мужского пола; можно было бы сказать, что для амазонов рождение ребенка, совершенно естественное, произошедшее таким образом, как это свойственно человеческой природе, могло происходить только по другую сторону перевала; казалось, они ничего не знали о соитии, или если и знали, то не видели никакой связи между половым актом и зачатием ребенка.

Содержавшиеся в столь жутких условиях, влачившие полуголодное существование амазонки быстро слабели и чахли. Как я полагаю, их угнетало не только и даже не столько то, что с ними обращались так жестоко, а то, что сам факт беременности, то есть сама способность к продолжению рода неумолимо вела их к гибели. Я видел, сколь стремительно происходили перемены в их облике: из тонких и стройных они на глазах превращались в тощих и согбенных, остатки мускулов нелепо выпирали из-под вялой, дряблой кожи, отвисшей и болтавшейся на их скелетах, как тряпье. Единственная грудь, чью красоту я постепенно научился ценить по достоинству, теперь казалась мне ненужным наростом, отвратительным, уродливым придатком, все безобразие которого, быть может, могло бы слегка «замаскировать» наличие симметрично расположенного второго такого же «украшения»… За несколько недель жизни, полной лишений и страданий, эти груди, прежде упругие и имевшие вид чудесных плодов, приятные на ощупь, отличавшиеся большим разнообразием форм (во время моего пребывания у амазонок я научился ценить это разнообразие, хотя прежде в данной области я был весьма неискушен), – так вот эти груди превратились в жалкие одинаковые обвисшие мешочки, изборожденные противными складками кожи, гадко подрагивавшие при движении, мешочки, безобразие которых усугубляли «красовавшиеся» на них в изобилии струпья, прыщи, нарывы, появлявшиеся из-за грязи, из-за отсутствия физических упражнений и из-за дурной пищи. Вскоре внешний вид амазонок мне уже казался невыносимым, шедший от их тел запах (совсем недавно они источали ароматы цветов и фруктов) – смрадом, и я не мог даже себе представить, что я был так счастлив в своем гроте, когда находился в объятиях то одной, то другой из них, теперь превратившихся в столь безобразные существа. Кстати, амазоны, в первые недели пребывания амазонок в плену «пользовавшиеся» ими в свое удовольствие с большой охотой и пылом, теперь, казалось, утратили к ним интерес, охладели, точно так же, как и я, и приходили к клеткам очень редко, чтобы вытащить силком одну из них наружу и изнасиловать.

Разумеется, я не мог отрицать очевидность того факта, что амазоны обращались со мной гораздо менее сурово, чем с моими бывшими подругами. Мне не только не пришлось терпеть те оскорбления и унижения (к счастью!), которым подвергались амазонки, но к тому же я очень быстро осознал, что меня гораздо лучше кормят. Постепенно я стал вести с амазонами разговоры и начал понимать их образ мыслей. Я смог постичь, как устроено их довольно оригинальное общество, и смог по достоинству оценить его, несмотря на отличавшую это общество крайнюю враждебность по отношению к амазонкам; я убедился в том, что озлобленность эта была вполне оправданна, ибо амазонки в некотором смысле были сами виноваты, не позволяя амазонам общаться с рожденными от них детьми. Но я задавался вопросом, не проистекала ли эта враждебность и из их неведения по поводу механизма зачатия, что в свой черед мешало им осознать, что женщины могли бы зачинать и рожать детей и на их территории, а не только в деревне амазонок, за священным перевалом. Я понял, что единственным способом восстановить мир между двумя племенами могла бы стать попытка заставить амазонов осознать сей факт, и я решил этому поспособствовать.