Тем временем Чэд, легко и свободно представив своего спутника хозяину дома, столь же легко и свободно покинул их и уже раскланивался с гостями. С великим скульптором, как и со своим никому не известным соотечественником, он держался раскованно и умно. Естественность его манер не укрылась от внимания Стрезера и многое по-новому ему осветила, открыв и объяснив кое-что еще, чем он мог наслаждаться. Глориани ему понравился, но он знал: визит будет единственным, в этом у него не было ни тени сомнения. Соответственно, Чэд, который держался очаровательно с ними обоими, выступал в роли своего рода связующего звена для безнадежной фантазии, как намек на неосуществимые возможности — о, если бы все было иначе! Во всяком случае, как отметил Стрезер, его милый мальчик был на короткой ноге с прославленными мира сего и при этом — да, воистину так! — ни в коей мере этим не хвастался. Впрочем, наш друг явился сюда не только ради сына Абеля Ньюсема, хотя наблюдательному уму эта фигура могла показаться тут положительно главной. И впрямь, Глориани, вдруг вспомнив о чем-то и извинившись, попросил Чэда удалиться с ним, а предоставленный самому себе Стрезер погрузился в размышления. Прежде всего он задал себе вопрос: выдержал ли он экзамен, которому его подвергли? Не потому ли оставил его художник, что заключил, будто он здесь не к месту. А между тем как раз сегодня Стрезер чувствовал себя в ударе и мог бы показать себя лучше, чем обыкновенно. Разве он уже не показал себя? Пусть он был ослеплен, однако сумел же — по крайней мере так ему казалось — дать понять хозяину дома, что понимает, когда его экзаменуют. Но тут он увидел Крошку Билхема, который шел к нему из глубины сада, и по выражению его лица, когда глаза их встретились, Стрезер тотчас догадался, что тот тоже все понимает. Если бы Стрезер сейчас заговорил с ним о самом главном, он задал бы ему вопрос: «Скажите, я выдержал экзамен? Я же знаю, здесь всем устраивают экзамен!» И Крошка Билхем, конечно, заверил бы его, что он ошибается, преувеличивает, и привел бы тот неотразимый довод, что, мол, и его тут принимают и что он чувствует себя здесь — в чем Стрезер мог убедиться! — так же легко и свободно, как Чэд или сам Глориани. Пройдет немного времени, и он, Стрезер, надо думать, перестанет пугаться, найдет должную точку зрения, чтобы хорошенько рассмотреть некоторые лица — типы совсем ему чуждые, чуждые Вулету, — к которым он уже, возможно, начал присматриваться. Кто они, эти люди, разбившиеся на группы и пары, эти леди, так мало похожие, еще меньше, чем джентльмены, на вулетских дам — вот тот вопрос, который Стрезер поспешил задать своему молодому другу, как только они обменялись приветствиями.

— О, кого тут только нет! — всех видов и калибров; разумеется, до известных пределов, — правда, скорее, пожалуй, до нижнего, чем до верхнего. Здесь всегда бывают художники — он превосходен, неподражаем с cher confrère; [44]ну и всевозможные gros bonnets [45]— посланники, министры, банкиры, генералы — невесть кто — даже евреи. И всегда интересные женщины — но не слишком много: актриса, или художница, или известная музыкантша — если только они не уродины; ну и, в особенности, настоящие femmes du monde. [46]Можете вообразить себе его биографию по этой части — полагаю, нечто сказочное: дамы от него без ума. Но он умеет держать их в повиновении. Как ему это удается, никто не знает, притом вполне изящно и мило. Да, здесь бывает не слишком много народу, но люди все изысканные, избранный круг. Во всяком случае, докучливых болванов почти нет; и с самого начала не было; он владеет каким-то секретом. Поди знай, каким! И со всеми одинаково ровен. И никому никаких вопросов.

— Так-таки никаких? — рассмеялся Стрезер.

— Иначе как бы я мог быть здесь? — вложив в эту реплику всю свою искренность, отозвался Билхем.

— Ну-ну, не морочьте мне голову: вы как раз и входите в избранный круг.

Пусть так! Молодой человек оглядел собравшихся:

— А сегодня этот круг, кажется, отменно хорош!

Взгляд Стрезера последовал за глазами собеседника:

— И все они, кого мы здесь видим, femmes du monde?

— Без сомнения, — заявил Крошка Билхем как человек в этой области вполне компетентный.

К названной категории наш друг относился сочувственно: она проливала свет, романтически-таинственный, на женскую природу, и Стрезер не отказывал себе в удовольствии изредка за ней понаблюдать.

— А польки среди них есть?

— По-моему, есть одна португалка, если не обманываюсь, — вглядевшись, ответил Билхем. — А вот турчанок я точно видел.

Стрезеру это показалось странным и захотелось отдать должное дамам.

— Среди них, этих дам, кажется, царят мир и согласие.

— О, на близком расстоянии оно виднее. — Но поскольку близкого расстояния Стрезер явно побаивался, хотя всей душой был за мир и согласие, Крошка Билхем продолжал: — Плохой мир, знаете, лучше доброй ссоры. Впрочем, если вам так угодно, это говорит лишь о том, что вы себя не исчерпали. Но вы всегда попадаете в точку, — любезно добавил он, — схватываете на лету.

Комплимент пришелся Стрезеру по душе — он даже расчувствовался.

— Ну-ну, не расставляйте мне ловушек! — весьма беспомощно попытался он отбиться.

— Впрочем, — продолжал молодой человек, — наш хозяин на редкость к нам расположен.

— К нам, американцам, вы имеете в виду?

— О нет, такого у него и в мыслях не бывает. Вся прелесть этого дома, что здесь не слышишь ни слова о политике. Мы о ней не говорим. Я имею в виду — с этими злосчастными юнцами. Тем не менее здесь всегда так же чарующе, как сегодня: словно в самой атмосфере есть нечто такое, благодаря чему наше ничтожество не выходит наружу. И это отодвигает нас назад — в прошлый век.

— Боюсь, — сказал, улыбаясь, Стрезер, — меня это скорее выдвигает вперед — и еще как вперед.

— В следующий век? Ну это, вероятно, потому, — возразил Билхем, — что вы обретаетесь в позапрошлом.

— В предшествовавшем прошлому? Благодарю вас! — рассмеялся Стрезер. — Стало быть, попроси я вас представить меня кому-либо из дам, мне, как экземпляру века рококо, [47]вряд ли можно рассчитывать на их благосклонность.

— Напротив, они в восторге — мы все здесь в восторге — от рококо, и где еще найдешь для него лучший антураж, чем эта вилла, сад и все такое прочее. Многие из здесь присутствующих, — Крошка Билхем улыбнулся и обвел глазами гостей, — коллекционеры. Вы будете нарасхват.

На мгновение услышанное вновь повергло Стрезера в размышление. Вокруг мелькало немало лиц, которые он не взялся бы аттестовать. Очаровательные? Или всего лишь странные? И без разговоров о политике он угадывал среди гостей поляка, если не двух. В итоге он вдруг разразился вопросом, который гвоздем засел у него в голове с того момента, когда Билхем к нему присоединился:

— Скажите, а мадам де Вионе с дочерью уже здесь?

— Пока я их не видел, но мисс Гостри прибыла. Она в комнатах, любуется достопримечательными вещицами. Сразу видно, коллекционерка! — добавил Билхем без тени осудительности.

— О да, она — страстный коллекционер, и я знал, что она здесь будет. А мадам де Вионе тоже собирательница коллекций? — вернулся Стрезер к интересующему его объекту.

— И еще какая! Кажется, чуть ли не знаменитая. — И, произнеся это, молодой человек быстро перехватил взгляд Стрезера. — Я случайно узнал от Чэда, с которым виделся нынче вечером, что она с дочерью вчера вернулась в Париж. Чэд до последнего момента не был в этом уверен. Стало быть, сегодня, — продолжал Крошка Билхем, — если они здесь, их первый по возвращении выезд в свет.

Стрезер мгновенно мысленно взвесил эти сведения:

— Так Чэд вечером вам об этом сказал? Мне он по пути сюда ничего не сказал.

— А вы его спрашивали?