Светлыми весенними сумерками — предвестницами белых ночей — Василий Георгиевич бродит по Питеру. Все, что перевернуло Россию, он никак не в состоянии принять за освобождение и справедливость. За лозунгами осваивают власть политики, которым их доктринерские идеи дороже интересов Отечества. Ради этих интересов они разложили армию, пустили в самое сердце Родины врага, уступив Украину и Крым, теперь разваливают государственный уклад. С закреплением у власти большевиков везде только — кровь и страх…

Непонятный человек этот Василий Георгиевич. И своих имений не имел, заводов — и подавно, да вообще ничего не имел, кроме квартиры в Питере, и за ту платил наличными.

И происхождение у бывшего генерала — даже не из сельских мироедов. На кой ляд ему запонадобился «Союз возрождения России»? Ну что ему отвоевывать, какую справедливость?.. А ведь не сидится! Не может бывший генерал без живого антисоветского дела. Ну в муку каждый день под заботой РКП(б). С того, поди, и оказался одним из организаторов этого окаянного союза — ну контрреволюционное гнездо.

По мнению Болдырева, «Союз возрождения России» «включал все политические течения — от левых кадетов до умеренных социалистов-революционеров, в союз входили и беспартийные элементы: военные, трудовая интеллигенция, чиновничество и пр.».

Другой политической группировкой являлся «Национальный центр», «куда вошли представители высшей царской бюрократии, представители крупных промышленников, землевладельцев и т. д.».

Болдырев отмечал:

«Огромная пропасть, лежавшая между крайним правым и крайним левым крылом тогдашней русской общественности, враждебной овладевшим властью большевикам, конечно, мешала им объединиться даже для борьбы против общего врага».

Прежний строй Василий Георгиевич считал пережитком и ломку его в Феврале семнадцатого — исторически оправданной и целесообразной, хотя теперь даже этот строй начинал представляться верхом демократичности и вообще уюта.

В дневнике Василий Георгиевич называет советскую власть «красным кошмаром, который… давит и душит… Родину».

Тотальная подчиненность всех режиму партии и ее секретарей, унизительная зависимость каждого от власти вообще, неизбежность просительства по любому поводу превращали жизнь под РКП(б) в мучение. Новый строй пахнул диктаторством самого свирепого пошиба. За всем стояло принуждение. Все были обречены на «бритье головы», то есть насильственное подчинение своих мыслей, взглядов и даже желаний диктату партийных доктринеров.

Ленинизм, несмотря на свои интернационалистские формулы, не признавал вне себя ничего достойного и вообще человеческого. Все вне доктрин Ленина — ущербное, неполноценное, годное лишь на свалку. Василий Георгиевич с болью наблюдал, как разграбляются церковные и музейные ценности, как исчезают памятники культуры, выгорают на корню старинные поместья и гибнут люди…

Исступленная ограниченность ленинцев выводила Василия Георгиевича из равновесия. Он отмечает нарастающую истеричность большевиков, их культовое поклонение своим вождям. Он упоминает в дневнике (а надо учитывать, что дневник готовился к печати при советской власти и цензуру проходил при этой власти) о портретах на митингах, которые облепляют трибуны, стены домов, торчат над толпой и «каждый из которых крупнее самой крупной иконы». Его отвращает партийный фанатизм, разжигаемый большевиками. Быть подневольным партийной машины, кланяться новым хоругвям и ликам вождей, поносить себя, свое прошлое и прошлое России Василий Георгиевич не то что не может — ему даже представить такое невозможно.

Болдыреву не дано было видеть, каких размеров достигнет в буквальном и переносном смысле эта иконизация и вообще обращение в святых.

Уже с середины 60-х годов, через какие-то сорок лет с хвостиком, в Москве, под боком станции метро «Сокол», станут по всем партийно-советским праздникам наглухо завешивать с крыши целых двенадцать этажей 28-этажного здания «Гидропроекта» ликом Ленина — незабвенного вождя Октябрьской революции! Эдакая лысая чудовище-башка над городом. И будет буравить она прищуром мудрых глаз даже ночную мглу (не станут на это жалеть прожекторов): все ли на Руси приняли крещение на «женевский» лад и вообще живут по его заветам или есть там…

Это уже не портрет основоположника, двенадцатиэтажная полотняно-электрическая голова, это — идолопоклонство, ничем не отличимое от фанатичного верования древних в различные божественные стихии.

Кажется, если бы существовали здания до самых высоких облаков, то и на них в сорок, а то и сто этажей вывешивали бы лики нового владыки душ. Годами вырабатывали бы и ткали для этого особо прочное полотно, составами изводили бы краску, малевали бы целыми рабочими коллективами по обозначенным участкам. Даешь народную любовь!

Более двадцати лет появлялась напротив моего дома эта голова-чудовище[143]. Позор вседневный и всенощный, как если бы пороли при белом свете весь народ без разбору — ну каждого в обязательном порядке.

Книга Юлия Исаевича Айхенвальда «Наша революция. Ее вожди и ведомые» (М., «Революция и культура», 1918) имеет двойную цену. Она не только интересна по мысли, но свидетельствует о важнейших явлениях революции, ее самых заповедных глубинах; это первая половина 1918-го. Она даже набрана еще старым ятем. Листы ее передо мной желты и ломки. Уже нет бумаги, на ее изготовление идут заменители. Но сама книга набрана еще не по-нашему, не по-советски: между строками много «воздуха», поля страниц обширны. Это не расточительство — это уважение к мысли.

Большевики захватили власть. Лениным брошен лозунг «Грабь награбленное!». Объявлена война всем так называемым паразитным эксплуататорским классам. Стихия разрушения поражает страну.

«Мне пишет из провинции одна знакомая дама, как жгли и громили ее усадьбу, ее дом — колыбель и могилу ряда поколений. Милые старые стены дома-ветерана не хотели гореть; тогда их обложили соломой, облили керосином (Господи, это же выше разумения, выше варварства — уничтожали ценность, уничтожали свое! — Ю. В.) — и пять дней горела усадьба, сопротивляясь смерти, пять дней лизали ее огненные языки костра, сложенного усердными руками. Так долго агония длилась потому, что все постройки были из дуба, «патриарха лесов», и он от времени обратился в кость — не соглашался умереть. Не соглашалась уйти из старого дома и сроднившаяся с ним, с его душою владелица… старая женщина 86 лет от роду… ее выгнали — после долгих издевательств, с бранью и насмешками…

Больно, разумеется, узнавать, что сжигают мельницы и хлеб, выливают на землю реки молока, которое производительнее было бы отдать детям, уничтожают картинные галереи, драгоценные остатки старины, целые библиотеки, с любовью собиравшиеся поколениями, вырубают леса и парки, старинные липовые аллеи… разоряют и грабят, в пустыню превращают возделанные пространства земли…

Ведь то, что теперь делается у нас, не послужит во благо никому… все будут последними, все будут бедными, и воцарится мертвое равенство нищеты, демократическая республика всеобщего оскудения…

О таком печальном будущем пророчит настоящее. Ибо теперешние властители наши показали себя сильными только в разрушении, но не в творчестве. Они искусно ломают, но ничего не строят. Талантливые разрушители, бездарные учредители, сеятели пустоты, они ополчились на прошлое, но не готовят будущего. В истории образуют они провал, кладбище, унылую безнадежность…

А правда эта свидетельствует о том, что носители высших духовных ценностей у нас, в России, выходили именно из тех дворянских гнезд, которые теперь бессмысленно губит опьяневшая и со всякого толку сбитая масса (да не сбита она, а действует по лозунгу «Грабь награбленное» — прямому дозволению и поощрению государства, власть в котором захватили Ленин и его коммунистическая партия. — Ю. В.).

…Позволительно будет сказать, что дворянские гнезда разоряет теперь именно хам, нравственный хам… с дворянским ли околышем на фуражке, в либеральной ли шляпе, в картузе ли рабочего: все равно — хам (под дворянской фуражкой подразумевается Ленин — ведь он дворянин, а с ним и многие из его единомышленников, тоже бывших дворян; в шляпе любили хаживать Каменев, Чичерин, Красин… — Ю. В.).