И топтали, и топчут, и будут топтать, пока не поймут, что Родину поганить — клятвопреступление, измена Богу. И за то несут тяжкий крест боли и вечной нужды — в этом промысел Господень. И будет так, пока не наступит прозрение…
В личный вагон генерала Иванова проходят и представляются посланцу царя полковник Доманевский и подполковник Тилли.
«Честь имею представиться, ваше высокопревосходительство!..»
Оба офицера из Петрограда. Ну, как там, господа офицеры?! Что нового? Что Хабалов, Занкевич, Беляев, князь Голицын, Его императорское высочество великий князь Михаил? Что-то они все-таки предприняли?!..
Полковник вручает Николаю Иудовичу письмо генерала Занкевича.
Начальник Генерального штаба советует не вступать в конфликт с Думой, лично для императора Николая дело проиграно, но Дума может спасти монархию, имеется надежда.
И впрямь, еще хлещет кровь из двуглавого орла. Значит, и жива еще двуглавая Россия, не пала в грязных прибаутках, частушках и пожарах усадеб — великих дворянских гнезд… Еще не везде сорваны и сожжены портреты царствующего императора, еще огромная армия не изменила присяге…
Александр Сергеевич Лукомский так излагает историю «георгиевского вояжа» генерала Иванова.
«По прибытии в Царское Село генерал Иванов, вместо того чтобы сейчас же высадить батальон и начать действовать решительно, приказал батальону не высаживаться, а послал за начальником гарнизона и комендантом города.
В местных частях войск уже начиналось брожение и образовались комитеты; но серьезных выступлений еще не было. Кроме того, некоторые части, как конвой Его величества, так и собственный Его величества пехотный полк, были еще, в массе своей, верными присяге.
Слух о прибытии эшелона войск с фронта вызвал в революционно настроенных частях смущение; никто не знал — что направляется еще за этим эшелоном…
Оставление Георгиевского батальона в поезде и нерешительные действия генерала Иванова сразу изменили картину.
К вокзалу стали прибывать запасные части, квартировавшие в Царском Селе, и начали занимать выходы с вокзальной площади и окружать поезд…»
Что ж там, в Питере?.. Николай Иудович стоит, мнется у состава и не знает, куда гнать, чей приказ исполнять… Есть приказ государя императора, есть телеграмма Алексеева, а теперь и начальника Генерального штаба. Куда гнут события? Что тут за игра?..
Что же делать? Что в столице? Кто с кем договорился?..
Не по себе Николаю Иудовичу — сыну солдатскому. Никогда ему еще не было столь тяжко. Происходит что-то страшное, он может и должен повлиять на события, но как?
Как?! Государь император, генерал Алексеев, генерал Занкевич, Дума…
И меряет шагами перрон генерал, ни на кого не смотрит. Вперед-назад, вперед-назад… Происходит что-то страшное, непоправимо страшное…
«Батюшка был солдатом, — лихорадочно тасует мысли старый генерал. — Я начинал с солдата. Выше Родины и царей не было и нет для меня ничего. Государи дали мне высший чин в российской армии, дали почет, достаток, власть. А я? Господи, как быть, если своей телеграммой государь император вывел меня из дела? Я могу только ждать! Но если Его величество не все знает?! И я его подведу к роковой черте? Я?! Я?! Что же делать?!
Неужто чернь, тупая толпа, которая не соображает, что творит, разорит Россию, сшибет шапку Мономаха с венценосца в грязь?!
Неужто немцы ворвутся в Россию и… о Господи!
Что же там, в Петрограде? Что?»
Николай Иудович поворачивается спиной к составу и осеняет себя крестным знамением. Один раз, еще, еще… Ничего нет перед ним, кроме тяжеловато-теплого мрака ночи, да сбоку сипит паровоз.
Слезы текут по щекам старого генерала. Россия!..
А у «косоглазого друга» для государя императора заготовлена очередная телеграмма. Молнией прорезала черноту ночи и вылезла из аппарата Бодо длинной белой змеей. Так и затрусил с ней через все вагоны дежурный офицер — белые кольца ленты в руке.
Ох, не знает господин офицер, что сейчас и его судьба решена. Да что там его? Всей глыбы народа! Миллионам живых уже определены могилы. Миллионам назначены муки, слезы, стоны…
И государь император не спит. Стоит у окна своего царского вагона и через стекло смотрит в темноту, смотрит…
А Сашка Кутепов в своей холостяцкой квартире напился до положения риз и мычит матерщину… Таращит глаза на люстру под потолком и грозится перестрелять всю революционную сволочь, всю красную шваль. Башка разрывается от коньяка. Тут же, на стуле, валяется наган, и, прислоненная, косо стоит шашка…
А Россия спит… Привыкла, чтобы за нее решали несколько голосов, — и спит, родимая. Ее на плаху волокут, а она спит, ей приятные сны снятся.
И весь тысячеверстный фронт изрыгает свинец, ракеты, снаряды — и хочет лишь одного, ничего больше не надо: домой, домой!!
И в своем особняке в Екатеринбурге крепко, с храпом почивает инженер Ипатьев. Домишко у него славный, натопишь — и долго держит тепло. А потому, что стены толстые, не жалели кирпич…
А государь император распутывает кольца телеграммы и читает: Алексеев настаивает на уступках во имя соглашения с Думой…
«Косоглазый друг» хитер, делает вид, будто не ведает, что за уступки. Это точно: генералы гнут свое. Им по душе дрессированный монарх… с конституцией, а еще лучше — республика. Разумеется, их республика, не господ социалистов. Генералам и договариваться не след — сколько с глазу на глаз говорено. Для успеха в войне нужно твердое и толковое руководство, а тут Распутин, истеричная царица, безвольный царь, чехарда министров, бордель, а не власть! Пусть там, в Петрограде, революция, но ведь то своя, для пользы дела. Родзянко, Гучков, Милюков… эти люди дадут России нужное направление.
Эти сотни нашептываний генералов слышит и понимает Алексеев. Рузский тоже на месте.
Молнии телеграмм бьют в августейшего монарха, бьют…
Сотни невидимых посланий прорезают ночное небо России.
Нет, не все проиграно!
Паровоз, прицепленный к хвосту куда как кстати, и Николай Иудович откатывает все в ту же Вырицу — не городок, а стратегический пункт. А как же? Ведь это последний опорный пункт гибнущей династии.
В ночь на 2 марта генерал Иванов арестовывает начальника станции: кто тут хозяин, кто отменил власть императора? У Николая Иудовича зреет решение вновь идти на Петроград. Не может быть, чтобы все было проиграно, и вот так, сразу. Он отдает команду, и эшелон устремляется на Царское, а там и бунтующая столица. Но рабочие еще раньше валят поперек пути паровоз: «нет» карателям! Да здравствует революция! Состав с георгиевцами, пробежав несколько верст, упирается в препятствие. Николай Иудович вынужден попятиться на Вырицу. Он в ярости. Ряд советских источников сообщают о расстрелах, произведенных генералом, наделенным полномочиями диктатора Петрограда. Генерал пускает в расход рабочих железнодорожников. Так, расстрелял виновных, а что дальше-то?!
Николай Иудович пишет донесение начальнику штаба Верховного главнокомандующего и вручает подполковнику Тилли.
— Взять паровоз — и в ставку! Шпарить напролом, но быть в Могилеве как можно быстрее!..
В те же часы пожирает версты состав на Псков: Гучков и Шульгин должны принять отречение.
Ну что, двуглавый орел, не защитил крылами, не спас свою Россию? Так преть тебе и ей в грязи и проклятиях! Да здравствует свободный народ!
Александр Иванович Гучков один из первых строителей этих самых дней. Уже много лет он и его сообщники готовили переворот. Из поезда Гучков телеграфирует Николаю Иудовичу в Вырицу, которая внезапно крупно-крупно отбивает свое имя в истории России. В этом городке, замахнувшись, вдруг бессильно упала рука императора России — нет больше трона, нет династии, нет будущего…
«Еду Псков, — отстукивают аппараты, змейкой пуская ленту слов в руки связистов, — примите все меры повидать меня либо Пскове, либо на обратном пути из Пскова в Петроград. Распоряжение дано о пропуске Вас этом направлении».