Ольга Александровна была замужем за принцем Ольденбургским, разведясь с которым вышла замуж в 1916 г. за полковника В. А. Куликовского. В доме Романовых это отозвалось настоящим скандалом. Сестра русского царя может выходить замуж только за принца. В эмиграции она занялась живописью и скончалась в 1960 г. в Торонто (Канада).

Ксения Александровна состояла замужем за великим князем Александром Михайловичем. Впоследствии они эмигрировали в Бразилию.

А тогда по настоянию Марии Федоровны дредноут «Мальборо» простоял на ялтинском рейде добрых трое суток: грузили беженцев, штыки им в глотки! Прошляпила братва такой исторический момент. Всех можно было взять да к стенке!

Мучила лихорадка Патушева, когда он проглядывал карту мира. Дух захватывало! Скорее, скорее пожар мировой революции!.. Не выдерживал и глотал спирт (в тумбочке, за графином с водой, — длинная черная бутыль). А, никто не заметит! Да без спирта здесь нельзя…

Зажмуривался, а у самого в глазах карта мира расходилась крохотными красными флажками…

Как и вся партия, крепко верил он вслед за Лениным в неизбежность всемирной революции.

До екатеринбургских и крымских Романовых, то бишь Салтыковых-Ангальтских, руки не достают, так другие паразиты имеют нахальство чаи распивать да сладко спать. Не лежит душа у председателя пермской губчека к здешнему владыке. Ну в проповедях всякие вредные намеки подпускает, ну какие же мы антихристы?! И вообще — князь черного и белого духовенства!

Однако, как член партии и заслуженный революционер, товарищ Патушев вникал: в лобовую нельзя — затронет чувства верующих и прочих несознательных, а они пока архиважный элемент в утверждении нового порядка. Арестовать? Из центра распорядятся освободить, лучше и не пробовать. А как еще? Эсерам епископ вовсе без надобности.

Ну потерял покой товарищ Патушев! На работу спешит — слева особняк епископа, с работы — справа тот же мракобесный особняк. Аж корячит на тот бок, с которого тот таращится окнами. И вот так кажинный день!

Стал члену партии Патушеву этот епископ мерещиться даже ночами. И понял председатель губчека: не только для пользы революции надлежит действовать, но и для пользы своего здоровья. На все годы вперед расписал товарищ Патушев свою энергию как составную часть мировой революции.

Однако Всевышний милостив. Возвращается однажды товарищ Патушев из своего тишайшего учреждения, а уж город — давно по своим постелям, поскольку у председателя губчека вся работа за полночь. Само собой, шагает мимо епископского особняка. И примечает революционным оком огонек на втором этаже — жиденький, ну как есть никудышный. Скинул чекистскую куртку, фуражку, сапоги — и с карниза на карниз к тому огоньку. Уперся локотками в подоконник: мать честная, у лампадки сам, молитвы бормочет.

Ну разве не Божье это знамение — огонек в ночи?

Расчехлил товарищ Патушев маузер и дал верный выстрел в череп растлителю народного сознания.

И вознеслась к Богу душа раба его Палладия (так рассказывал товарищ Патушев Самсону Игнатьевичу) — епископа Пермского и Соликамского[85]. Ну как арбуз, треснул дядя! Славная машинка — маузерчик, для верных нужд умные люди выдумали. Экое скорострельное диво… И опять беспокоит Мундыч (так по детским летам переделал я отчество Дзержинского — Эдмундович; ну Мундыч и есть!), а у Патушева ответ уже до последнего словечка расписан: нет мочи, эсеры шалят. Один Плешков чего стоит. А Берсеньев? Зампред Мотовилихинского Совета (а сам думает: ребята хоть куда!). Просто сатанинская губерния!

В столице — шуму! Что ни день, служба по убиенному рабу Божию Палладию (а может, Андронику). Сам святейший патриарх Тихон снаряжает синодальную комиссию: не верит в эсеровы шалости. Ну какой эсерам прибыток от убиенного епископа?

Вынужден допустить к себе комиссию Мундыч. Просят сущий пустяк: разрешить свое расследование. И опять дает согласие председатель всероссийской чека, а куда денешься? Этого вот Патушев не учел: нельзя ставить начальство в неудобное положение.

И опять-таки убедился товарищ Патушев, что святейший патриарх недюжинной образованности старик, почти взаправду святой: прибыли в Пермь отнюдь не Ванюха с Петрухой. Ну совсем не те следователи, на которых, по чекистскому опыту Патушева, держится сыск. Ловко, ох как ловко нащупала комиссия концы! Уж какой Патушев председатель губчека, коли не проведал бы. Нет, вовсе не напрасно избрали Тихона патриархом Московским и всея Руси.

Раз концы в руках, повезут эти контры в рясах материал на него, Патушева, заслуженного и преданного работника партии. А как же с приложением энергии на все годы мировой революции? Пламенно любил Патушев революцию и себя в ней.

«Не бывать такому!» — постановил он.

Однако расчет потребовался: кончать здесь, в подведомственной губернии, — риск: дознается Феликс Эдмундович. И наметил товарищ Патушев станцию на пути к Вятке, ну совсем захолустную на людишек, а главное — уже не в его губернии, и «снял» там этих самых козлов. Обида душила Патушева, отвез их на подводах в чащобу, грузовиков там и не видывали, и не пройдут (прикидывали)… — и с верными помощниками под залп тех гадов!

И вознеслись к Богу души рабов его, членов комиссии. А не суйтесь в мирские дела, не сбивайте революционный шаг.

Сотрудники чека из тертых, да им хоть в штыки на комиссию! А жечь и вовсе забава. Крепко в них засела геройская решительность и сметливость левых эсеров. Сгинула распроклятая комиссия, изошла в игру света и дыма.

Даешь «завтра» без попов и библейской дури!

И без звонка Дзержинского, предвосхищая его, доносит Патушев: беда, комиссия исчезла, наладил розыск, но следов никаких.

А следов и впрямь никаких: затоптали, прирыли ребята, а уж дожди и вовсе замыли. Пусть святые отцы сами с Богом счеты сводят за его попустительства. И даже соседи искали (вся вятская чека): никаких следов. Ну дематериализовалась комиссия! И взаправду велик Бог земли русской — все покрывает, особливо коммунистов, ну все сходит им с рук.

Теперь уже служат в Москве и по убиенному Палладию (а может, Андронику), и поименно за каждого убиенного члена комиссии. Самая что ни на есть сатанинская губерния! Ну найди теперь в Пермь и Соликамск пастыря.

Из Москвы — приказ Патушеву: явиться немедленно. Прибывает Патушев на Лубянку. Везде пропускают без докладов. Стало быть, очень ждут. И приятно внимание, а холодок под сердцем. Так и распахнулась перед ним дверь самого председателя ВЧК.

— Садитесь, Патушев, — скрипуче так обращается товарищ Дзержинский. И сразу в лоб: — Кто застрелил Михаила?

— Дело эсеров, товарищ Дзержинский.

— А кто епископа застрелил?

— Так полагать надо, дело тех же рук.

— А кто уничтожил синодальную комиссию?

— Какой с меня спрос, товарищ Дзержинский? Я комиссию проводил, из подведомственной мне губернии она выехала, а за других не в ответе.

— Вот вам, Патушев, срок: явитесь завтра в двенадцать ноль-ноль и доложите всю правду. Не будет правды — расстреляем. И ошибки в том не будет.

Вышел Патушев в большой задумчивости, а его в соседнюю комнату зовут и просят в ведомости расписаться. Расписался, а ему в руки полбуханки черного, чтобы, значит, дожил до расстрела. Самый голод в стране.

И вообще, так заведено было у Мундыча: ни к кому даже крошка черного не могла прилипнуть. Стало быть, здорово воровали везде, даже в священно-партийных инстанциях, коли пошел на такую меру председатель всероссийской чека. Разворовывают революцию новые граждане, сознательность у них не та, вот лет через пятьдесят, семьдесят…

На другой день, ровно в двенадцать ноль-ноль, Патушев докладывает Дзержинскому:

— Михаила по моей личной просьбе расстреляли и сожгли наши, пермские левые эсеры. Вот список. Епископа я сам… вот из этого маузера, но следов вроде не оставил. Виноват, я с сотрудниками снял комиссию по пути в Вятку. Расстреляны как контрреволюционеры и враги трудового народа. Клянусь, следов не оставили, свидетелей нет…