Необходимость и оправданность крови и смертей принимали как нечто естественное, неизбежное, определенное мировой историей и прорывом к счастью человечества. Имя Ленина все оправдывало и все списывало. Он поднимался выше Бога. Только Ильич знает дорогу к справедливости и миру.

И шли этой дорогой… а Ильич указывал…

Будете резать друг друга, а сами будете как бараны…

Именно так все и было. «Стригли», резали, убивали друг друга.

Народ убивал народ…

Положение продолжало оставаться «недостойным и совершенно невыносимым». К исходу близился август, а советское правительство все не бралось обеспечить безопасный проезд германского представителя для вручения верительных грамот в Кремль — какие-то полтора километра городских улиц.

Гельфериха вызывают в Берлин. Его взгляд на политику по отношению к большевизму решительно расходится с правительственным. Гельферих подает прошение об отставке.

В прошении об отставке несостоявшийся посол предупреждает свое правительство: «Я предвижу последствия не только в смысле внешней, но и внутренней политики. Изображение немецкой печатью большевистского режима, эксцессы которого не были превзойдены якобинцами (уже тогда! — Ю. В.), в систематически розовых тонах; откровенность, с которой наше правительство держит этот режим на равной ноге с собою; солидарность или, во всяком случае, видимость солидарности с этим режимом…»

Позднее Гельферих напишет в воспоминаниях:

«Согласие на мое прошение об отставке, врученное мною 30 августа, было дано мне лишь 22 сентября…

В общем, моя московская миссия не только закончилась для меня разочарованием, но и оставила гнетущее чувство, что боги хотят нашей гибели…»

Последние строки посвящены капитуляции Германии в первой мировой войне:

«Сумерки народов застали нас побежденными и униженными, обезоруженными и обнищавшими, и мы теперь поставлены лицом к лицу с миром, облик которого изменен в корне… Наша сила ослабла под напором невыносимой тяжести, подобной которой не знал ни один народ на протяжении всей истории, и она дала власть над нами всем злым духам вселенной… Мы обращаем наши взоры на далекие горизонты и верим в неуничтожимость германской индивидуальности и в несомненное призвание германского народа к возвышению человечества».

Германия решит опробовать путь к возвышению через Гитлера и нацизм, Россия до сих пор пробует через Ленина и ленинизм. Сотням миллионов[105] еще живых (и даже верящих в бессмертие) уже были назначены штык, пуля, голод, глумление, что хуже смерти…

Ночь, после утро и высокий солнечный день — и так хочется жить!..

Почему, по какому закону отняты жизнь, счастье и даже надежды?..

Что же мы молчим и все сносим?..

Я решительно против «еврейской» версии убийства бывшего императора и его семейства. Убивал в подлинном смысле «интернационал». Среди непосредственных убийц были:

— русские Ермаков, Никулин, Медведев (возможно, и Якимов, называют еще и Кабанова);

— еврей Юровский;

— венгры, немцы или австрийцы (более поздние изыскания дают здесь почти стопроцентный состав венгров).

Убийство подготавливали еврей Голощекин и русский Белобородов, ему приписывают фамилию Вайсбарт, но это представляется надуманным. Охрану «дома особого назначения» несли поголовно русские, более полусотни человек. Именно они издевались над заключенными. Без сомнения, любой из этих нескольких десятков (все русские) с удовольствием принял бы личное участие в расправе.

Безусловно, национальное чувство оскорбляет, что расправу над бывшими императором и его семьей учинили в основном люди нерусские.

И все же повторюсь. На это дело и русских куда как достало бы. Очередь из таких «охотников» могла бы вытянуться от Екатеринбурга до Владивостока и, наоборот, от Екатеринбурга до Москвы. На сей счет патриотам не следует обольщаться.

Подлинным виновником, подлинным убийцей явился марксизм, его русская разновидность — ленинизм.

Сделала свой «щелк» та самая гильотина в Екатеринбурге в ту ночь с 16 на 17 июля 1918 г., а запланирован он, этот «щелк», был Лениным и Плехановым аж в начале века. Одиночки в те годы, они потихоньку обрастали сторонниками и единомышленниками по необходимости насилий и убийств, согласно учению Маркса о диктатуре пролетариата — мудрому учению об исцелении общества насилием.

А диктатура — это и есть пули, братские могилы, ВЧК-КГБ и партия, с ее руководящей и направляющей ролью на протяжении 70 с лишним лет…

Ведь по совести, пусть все идейные коммунисты, их кровавый ВЧК-КГБ и те, кто перед ними на коленях, берут Ленина с его гробом и шагают в ту землю, которая их примет.

Им не место в сердце России — Москве.

В руках у судебных органов белых оказались десятеро из охраны «дома особого назначения». Дитерихс указывает:

«Из числа рабочих Сысертского завода и фабрики Злоказова, служивших в охране „дома особого назначения“, кроме Павла Медведева, позднее были задержаны в разных местах: разводящий Якимов и охранники — Проскуряков, Семенов, Чуркин, Соловьев, Луговой, два брата Болотовых и Савков. Все они самостоятельно уходили из рядов красной армии и из-под власти большевиков, пробираясь к себе на родину…»

В то лето Павлу Спиридоновичу Медведеву набегал тридцать первый (его допрашивали агент розыска Алексеев в Перми и член суда Сергеев в Екатеринбурге). До революции сапожничал. Уклонился от фронта, устроившись на Сысертский завод. Для всех этих людей характерно уклонение от фронта.

Правая рука Юровского и фактический начальник всей охраны (в белом плену он не показывал какого-либо раскаяния, только лгал, чтобы выгородить себя). Выполняя приказ Голощекина по взрыву моста под Пермью, угодил в плен. Тут же нашелся и заявил, будто мост не взорвал умышленно, имея намерения перейти к белым, так сказать с ходу предав своих товарищей и по Красной Армии, и по РКП(б) (в партию Павел Спиридонович вступил в апреле 1917 г. и, хоть был малограмотным, программу ее принял сердцем). Лежал в госпитале, где и проговорился, что служил в «доме особого назначения».

Показывал, что в расстреле Романовых участия не принимал: был послан на улицу определить, как будут слышны выстрелы. Скорее всего, принял участие в бойне, так как обнаружил знание таких подробностей о поведении Юровского в эти мгновения, которое мог иметь лишь один из убийц.

Медведев рассказывал Соколову:

«Государь и наследник были одеты в гимнастерки, на головах фуражки. Государыня и дочери были в платьях, без верхней одежды, с непокрытыми головами… При мне никто из членов царской семьи никаких вопросов никому не предлагал; не было также ни слез, ни рыданий. Спустившись по лестнице, ведущей из второй прихожей в нижний этаж, вышли во двор, а оттуда через вторую дверь (считая от ворот) во внутреннее помещение первого этажа. Дорогу указывал Юровский.

Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери… Наследник и государь сели рядом, почти посреди комнаты. За стулом наследника встал доктор Боткин. Служанка — как ее зовут, не знаю (Демидова. — Ю. В.), высокого роста женщина — встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую; с ней встала одна из царских дочерей (Анастасия. — Ю. В.)… Двое слуг встали в левом от входа углу у стены, смежной с кладовкой…»

Сам Медведев, делясь впечатлениями о только что случившемся с охранниками и близкими (в первые часы после расправы), говорил, что лично выпустил три пули в бывшего императора, а уж после достреливал других. Вполне вероятно, слушать выстрелы Медведев поручил кому-либо из часовых (они находились совсем рядом, в каких-то 10 шагах), а сам поспешил на расправу… и успел.

Вообще, главной мишенью для всех, так сказать, лакомой, являлся бывший император. Надо полагать, в него старался послать пулю каждый, не говоря уже о твердой руке Юровского, хотя для каждого и были определены цели. Поэтому Николай Александрович и рухнул замертво со стула. Не успел еще истаять в воздухе его голос, а уж тут и раскат пистолетных выстрелов. И все тело, голова на разрыв от пуль… И то хорошо: не мучился за детей… А то видеть, как младшую дочь штыком… Да сам лоб подставишь!.. Да кровь закипит!..