В деле террора Дзержинский не мог быть обычным человеком. Весь его внутренний строй это исключал.

«…И действительно, кто так живет, как я, тот долго жить не может. Я не умею наполовину ненавидеть или наполовину любить. Я не умею отдать только половину души. Я могу отдать всю душу или ничего не отдам…»

Феликс Эдмундович никого не обманул. Он отдал террору всю душу. И в отличие от Фукье-Тэнвилля, как, впрочем, и некоторых других деятелей Французской революции, никогда не терзался сомнениями. Это был сам бездушный механизм уничтожения, вернее, душа, отданная бездушной машине истребления. Плотину в будущее мог прорвать только огромный слив крови — и он этот слив организовал. За плотиной людей ждет рай — в этом Феликс Эдмундович не сомневался. Весь жизненный горизонт его составляла эта плотина, ничего другого он не видел, и ничего другого для него не существовало. Он этот мир выстрадал — никакая сила не могла изменить в нем хотя бы один знак, ничтожную величину. Поэтому не ослабевал поток крови. Плотина должна рухнуть, не может не рухнуть.

О дальнейших передвижениях Голощекина дает справку Дитерихс.

«…Голощекин выехал из Екатеринбурга в отдельном вагоне-салоне поздно вечером 19 июля и направился прямо в Москву… Он вез с собой в салоне три очень тяжелых, не по объему, ящика…

В Москве Исаак Голощекин забрал ящики, уехал к Янкелю Свердлову (Якову Свердлову. — Ю. В.) и пять дней жил у него, не возвращаясь в вагон (тут и возник слух, будто Голощекин привез в спирте головы бывшего царя и членов его семьи. — Ю. В.[109])…

Через пять дней Исаак Голощекин с четырьмя новыми спутниками вернулся в салон-вагон и поехал с ними в Петроград…

Из Петрограда Исаак Голощекин вернулся в Пермь, где Уральский областной Совет открыл свои действия, а Исаак Голощекин занял в нем опять должность военного комиссара…

…В Перми имя его было постоянно связано с различными зверствами, учиненными советскими властями в отношении духовенства Пермской епархии…»

«И последние будут первыми!..»

И стали, а как же, так Богу было угодно. Он никак не мешал им дорогу мыть себе кровью. И мыли… теперь уже первые…[110]

Из письма Александры Федоровны мужу (Николаю Второму) 18 сентября 1915 г.:

«Доброе утро, мой маленький. Пасмурно и дождливо, а вечер был такой чудесный, луна и звезды сияли так, что я даже открыла половину окна (форточка всегда открыта). Теперь же, подняв занавески, я совсем разочаровалась, всего лишь шесть градусов опять.

Чувствую себя лучше, поэтому хочу заглянуть к А. в Большой Дворец (после Знамения) и по дороге — к одному молодому офицеру, которого только что привезли, — ему всего 20 лет, и очень опасная рана в ноге. Владимир Николаевич думает, что придется ее отнять, так как на ноге и в ране на плече начинается заражение крови. Он хорошо себя чувствует, не жалуется, это всегда плохой признак, — и так трудно решить, что делать, когда смерть так близка: дать ему умереть спокойно или рискнуть на операцию. Я бы решилась на последнее, так как всегда остается луч надежды, когда организм молод, хотя теперь он очень слаб и сильный жар. По-видимому, в течение недели раны его не перевязывались, — бедный мальчик!..»

Дневники, письма, личные бумаги Николая и Александры Романовых должны обнажить миру всю меру низости самодержавия: на каждом письме, в каждой строке — саморазоблачение и кровь, кровь рабочих и крестьян. В дневниках должны быть свидетельства измены Романовых, их стяжательства и продажи России…

Еще на руках не остыла кровь Романовых и преданных им людей, а Юровский спешит в Москву с дневниками, письмами, бумагами — таков безоговорочный приказ главного вождя. Все эти бумаги, по мысли Ленина, неизмеримо ценней всех драгоценностей Романовых. Мир лопнет, треснет, когда узнает правду о коронованных кровососах. И Юровский торопится с чемоданами. Скорее распубликовать, помочь революции окончательно повернуть весь народ против старой власти и белых, особенно белых. Контрреволюция прет из Сибири через Урал к Волге. Поднять, сплотить народ в ненависти к угнетателям.

Особенно важно доказать предательство интересов России Романовыми. Это они предавали Родину немцам. Он, Ленин, это докажет, иначе быть не может… Все Марксовы формулы дают именно этот результат. Классовые отношения, прибыль, эксплуатация, озверение от крови невинных. Весь этот класс угнетателей предавал Россию!

Ленин торопит Юровского: без задержки в Москву! Свердлов шлет нетерпеливые телеграммы: скорее, скорее!!!

Из письма Александры Федоровны мужу (Николаю Второму) 1 октября 1915 г.:

«Мой милый и бесценный,

Оказывается, курьер отправляется сегодня вечером, — пользуюсь случаем, чтобы написать тебе словечко.

Вот мы опять врозь, но надеюсь, теперь тебе легче будет, пока наш Солнечный Луч (сын Алексей. — Ю. В.) с тобою.

Он внесет оживление в твое жилище и утешит тебя.

Как он был счастлив поехать и с каким волнением ожидал он этой великой минуты путешествовать одному с тобой!

Я боялась, что ему будет грустно, как было в декабре, когда мы поехали на юг навстречу тебе. Он тогда плакал на станции, но теперь нет, он был счастлив.

Татьяна и я старались быть бодрыми и крепились, но ты знаешь, как тяжело быть без тебя и маленького…

После чаю я приняла Изу, затем навестила бедного мальчика. Он очень изменился со вчерашнего дня.

Я его гладила по голове, тогда он проснулся и сейчас же меня узнал и разговаривал.

Я ему сказала, что ты и Алексей посылаете ему привет. Он был в восторге и очень благодарил, потом опять заснул. Это первый раз, что он говорил сегодня. Когда я чувствую себя очень угнетенной, мне отрадно ходить к самым больным и приносить им луч света и любви. В этом году столько всюду страданий, я совсем измучена!..

Дорогой Ники, целую и крещу тебя без конца и скучаю без твоих ласк — так тяжело на сердце! Да поможет тебе Господь! Крепко, нежно целую.

Твоя Женушка

Спи хорошо, думай о своем старом Солнышке…»

Из предисловия к 3-му тому «Переписки Николая и Александры Романовых, 1914–1915 гг.» (М., 1925), откуда взяты данные письма:

«…Если публикуемая сейчас переписка имеет какое-нибудь значение, то прежде всего историко-психиатрическое. Это — заключительные страницы романовского вырождения… Распутиниада густо окрашивала последние годы династии, и катастрофа «старца» всею обывательской массой была почувствована как начало конца. А от распутиниады шел слишком определенный запах сумасшедшего дома…»

Под предисловием подпись: М. Покровский.

В ночь с 17 на 18 июля по распоряжению Белобородова, а значит, Москвы, в Алапаевске были убиты бывшие великие князья Игорь Константинович, Константин Константинович (младший), Иван Константинович, Сергей Михайлович, бывшая великая княгиня Елизавета Федоровна, а также князь Владимир Павлович Палей (сын княгини Ольги Палей и великого князя Павла Александровича, который будет расстрелян через полгода в Петрограде). Заодно с ними также умерщвлены послушница Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева и управляющий делами великого князя Сергея Михайловича — Ф. С. Ремез.

Трупы обнаружили в стволе шахты заброшенного рудника в 12 верстах от Алапаевска (это уже в соседней, Пермской губернии).. Все, кроме великого князя Сергея Михайловича (застрелен), забиты дубинками. Они были засыпаны землей в шахте, но еще несколько дней оттуда доносилось церковное песнопение…