Во дворе никто не показывался. В уголке на нашесте петух ворчливо подталкивал курицу, усевшуюся на ночевку. Солнце заходило, лучи его скользили по железной крыше аккуратного домика. На ступеньках у входа в дом играла кошка с котятами.

«Кто же здесь живет? — размышлял Ожогин, слушая Саткынбая. — И действительно ли это квартира Саткынбая?».

А Саткынбай, развлекая гостя, пространно рассказывал о своем пребывании в Германии, о легкой и сытой жизни без тревог и волнений, о том, как он усердно совершенствовался в русском и немецком языках, как гитлеровская разведка ценила и опекала его, Саткынбая.

Никиту Родионовича все это мало интересовала. Он надеялся услышать о лице, которое стоит над Саткынбаем здесь, которое руководит им и должно руководить Ожогиным.

Но Саткынбай даже вскользь не упомянул ни о ком из здешних своих знакомых, и Ожогин утвердился в своем первоначальном мнении, что Саткынбай ограничен функциями обычного связного, а о деле с ним будет говорить кто-то другой.

Время бежало незаметно. Саткынбай взглянул на часы, извинился и сказал Никите Родионовичу, что оставит его на несколько минут.

Он скрылся в доме и возвратился минут через десять. Беседа и чаепитие возобновились.

— А что за парень шофер? — спросил Никита Родионович.

— А что? — спросил в свою очередь Саткынбай.

— Он мне показался странным и очень угрюмым.

— Абдукарим, сколько я его знаю, всегда такой, и вы можете не удивляться. Я с ним познакомился в прифронтовой полосе. Он был в плену у немцев. Это ведь его дом. Он живет с матерью-старухой. И меня у себя пристроил. Он хороший человек, умеет молчать, но вот, кажется, хочет допустить ошибку...

— Какую? — полюбопытствовал Ожогин.

— Жениться думает. Невеста уже есть. Я его отговариваю, но не помогает. Мать на его стороне. Она стара и ей выгодно иметь в доме молодую хозяйку.

За весь вечер Саткынбай так и не сказал ничего существенного.

— А, собственно, зачем вы меня сюда пригласили? — поинтересовался Никита Родионович.

— Так нужно, — пояснил Саткынбай. — Я имею поручение показать вам этот дом. Не исключено, что вам придется бывать здесь не раз.

Уже в конце беседы Саткынбай спросил:

— А вы не задумывались над тем, кто возглавляет теперь борьбу.

— То есть как? — удивился Ожогин. Подобного вопроса он не ожидал.

— Ну, конечно, кто?

— Я, признаться, не задумывался над этим вопросом.

Ему не хотелось посвящать Саткынбая в историю переброски его и друзей из Германии в Советский Союз под видом югославских партизан. Для Никиты Родионовича было предельно ясно, что людей Юргенса заставляет работать на себя разведка империалистической Америки. В этом он и его друзья убедились еще в Германии. И можно было не сомневаться, что лицо, стоящее над Саткынбаем, действует по указке из-за океана.

А Саткынбай, если и не знал этого, то, во всяком случае, кое о чем догадывался.

— Я не верю, что главное место отведено немцам, — продолжал он. — Они еще не оправились окончательно, еще не пришли в себя. Как вы считаете?

«Делайте только то, чего нельзя не делать, отвечайте лишь на те вопросы, на которые нельзя не ответить», — вспомнил Никита Родионович совет майора Шарафова и сказал:

— Я вам уже говорил, что не задумывался над таким вопросом. Очень трудно судить обо всем, садя здесь.

— Да, это правильно, — согласился Саткынбай. — Отсюда плохо видно. А в конечном итоге уж и не так важно, в пользу кого действовать — немцев, англичан или американцев. Я ведь просто так. Мне, по правде говоря, безразлично, кто у меня будет хозяином и кто мне будет платить. Лишь бы хозяин был с головой и знал, что делать. Мир теперь разделился на две части, и враг у нас один. А что американцы и англичане будут драться рука об руку с бывшими гитлеровцами против большевиков, это ясно каждому.

Заявление Саткынбая не удивило Никиту Родионовича. Враг, начавший борьбу с советской властью в годы ее становления и продолжавший эту борьбу в течение всех последующих лет, рассуждать иначе и не мог.

Наконец, беседа и угощение окончились. Саткынбай назначил день, место и время для новой встречи и пояснил, как она произойдет. Создавалось впечатление, что Ожогину вновь предстоит провести время в компании Саткынбая. Никчемная болтовня начинала надоедать да и не устраивала Никиту Родионовича. Но делать было нечего.

Абдукарим ждал Ожогина в машине на улице. Пыльная дымка висела над городом и сливалась с темнеющим небом.

«Ну, хорошо, что хоть узнал второго мерзавца», — подумал Никита Родионович, искоса поглядывая на шофера.

На этот раз Абдукарим вообще не произнес ни единого слова. Подбросив Никиту Родионовича до центрального парка, он остановился и открыл дверцу.

«Вот это тип, — решил Ожогин. — Пожалуй, почище Саткынбая. Хорошая выучка».

Майор Шарафов в беседе с Никитой Родионовичем поинтересовался лишь одним. Он спросил:

— Кстати, вы не помните, кто-нибудь за время вашего пребывания у Саткынбая во двор не заходил?

— Нет, — твердо заверил Ожогин.

— А Саткынбай вас не оставлял?

Ожогин спохватился. Он упустил из виду, что Саткынбай отлучался.

— Эпизод этот не случаен, — заметил Шарафов, — и получит свое дальнейшее развитие. Вы напрасно недооцениваете эту встречу. Она нам кое-что дала.

Саткынбай солгал, когда ответил Ожогину, что его друг Абдукарим всегда такой странный и что удивляться этому нечего. За последнее время Абдукарим действительно изменился. Вообще он разговорчивостью не отличался, неохотно отвечал на вопросы, больше отмалчивался или говорил неопределенно.

Но теперь его угрюмость и молчаливость даже Саткынбаю бросались в глаза. Саткынбай объяснял эту перемену в Абдукариме предстоящими изменениями в его жизни.

— Забил свою дурацкую голову этой женитьбой, — возмущался вслух Саткынбай.

Уже несколько раз он пытался переубедить друга: приход в дом постороннего человека Саткынбая не устраивал. Он знал мельком невесту Абдукарима и слышал от других, что это девушка грамотная, самостоятельная, властная по натуре.

Но уговоры друга на Абдукарима не действовали. Он, видимо, твердо решил жениться.

— Ты что ищешь в женитьбе, счастья? — спрашивал -Саткынбай.

— У каждого своя судьба, — отвечал Абдукарим. — Каждый сам определяет себе место в жизни.

— У тебя определенно перевернулись мозги, — заключал с досадой Саткынбай, и на этом разговор прекращался.

Но Саткынбай снова возвращался к нему при каждом удобном случае, не теряя надежды, что все-таки урезонит друга.

Саткынбай имел основание беспокоиться за будущее Абдукарима. Ведь он втянул его в дело, посвятил в свое прошлое. Абдукарим возил на машине не только его, но и человека, стоящего над ним, выполнял кое-какие поручения последнего, даже неизвестные Саткынбаю. Абдукариму известны квартиры, о которых никто знать не должен. Лицо, руководившее Саткынбаем, дважды спрашивало его, надежен ли Абдукарим и в обоих случаях Саткынбай ручался за друга, как за себя.

Сегодня Саткынбаю и Абдукариму предстояло встретить Ожогина.

В дороге Саткынбай вновь возобновил разговор о женитьбе. Он постарался дать понять другу, что его женитьба может отрицательно отразиться на общем деле. Так еще он никогда не говорил Абдукариму. Этот аргумент, как последний и наиболее веский, он оставлял про запас.

Абдукарим молчал, угрюмо глядя на дорогу.

— Ты что молчишь?

Абдукарим заговорил, наконец, заговорил неясно, туманно и слова его можно было понять двояко. Саткынбай с трудом уловил основную мысль. Из нее следовало, что личная жизнь человека — это прежде всего.

Такой исход разговора Саткынбая совсем не устраивал.

— Ты хороший шофер, но плохой дипломат, — заметил он с досадой. — Не хочешь слушать меня — пожалеешь.

Утро этого дня принесло Никите Родионовичу неожиданную радость. Он получил долгожданное письмо от Иннокентия Степановича Кривовяза, который четыре года назад послал его и Андрея в долгий и опасный путь в логово врага.