Тот оторопело посмотрел на гостей, не находя, видимо, объяснений столь быстрой перемене тона.

Слышно было, как заскрипела дверь. Потом раздался знакомый Кострову голос Редькина:

— Волохов! Пес старый! Где пропал?

— Тут я… Здесь… Проходи, Василий Андрианович, — отозвался хозяин и поочередно поглядел на Кострова и Бойко, как бы спрашивая: «Так я или не так ответил?»

— Не опоздал я? — вновь заговорил Редькин.

— Нет, нет, боже упаси…

Наконец дверь открылась и ввалился Редькин. Автомат висел у него за спиной. Предатель был уверен, что его здесь встретят радушно, и ничего не опасался. Увидев Кострова и командира отряда Бойко, он озлобленно и тревожно уставился на них, но тут же спохватился и попытался изобразить на своем лице улыбку.

— А вы как сюда попали, товарищи командиры? — спросил он.

От слова «командиры» Волохов беспокойно заерзал на скамье. Он, кажется, начинал соображать, с кем имеет дело.

— Руки вверх! — приказал Костров и навел на предателя пистолет.

— Быстрее шевелись! — прикрикнул Бойко.

Он подошел к Редькину, сорвал с него автомат, нож, обшарил его карманы.

— Не ожидал, что так получится? — спросил Бойко.

— Нет! — делая вид, что ничего не понимает в происшедшем, ответил Редькин.

— Частенько бывал в этом доме?

— Нет…

— А ротенфюрера, которого я из–за реки привел, помнишь?

— Нет…

— Давно продался, подлец?

— Нет…

— Недавно! — усмехнулся Костров. — Ну, ладно. Нам нет времени твои «неканья» слушать.

— В лагере у тебя, надеюсь, язык развяжется, — добавил Бойко.

Редькину и Волохову завернули назад руки и прочно связали их.

— Вперед, марш! — скомандовал Костров.

На улице поджидал Снежко.

— Все в порядке, — шепнул он на ухо капитану, — староста подкатил на паре… быстро довезет.

Не успел Костров по возвращении рассказать об удачно проведенной операции, как вошедший в землянку дежурный доложил командиру бригады, что крестьянин Сурко хочет его видеть.

Зарубин недоуменно пожал плечами. «Неужели опять какая–нибудь новость? Может быть, что–либо спутали или не того, кого надо, взяли?»

— Веди его сюда, — приказал он дежурному.

Вошел Сурко. В его всклокоченной редкой бороде и в усах торчали сосульки, и с них сразу же начали падать капли.

— Прямо сюда пришел и не побоялся? — спросил его Зарубин…

— Теперь уже не боязно. Сволочугу убрали. Я наблюдал все время…

— Его взяли? — задал вопрос Костров.

— Его.

— Какие же ты новости еще принес? — поинтересовался Зарубин.

Сурко доложил. После того как увели Редькина и Волохова, примерно через час к дому на санях подъехали двое. Один из приехавших, по словам Сурко, старик, вылез из саней, вошел в избу и через несколько минут вышел оттуда с дочерью Волохова. Та ему что–то говорила, а старик расспрашивал. Потом, сев в сани, он со своим спутником укатил обратно.

Сурко считал, что Костров и Бойко допустили оплошность. Следовало не торопиться с уходом из дома, а подождать часок. Тогда бы удалось захватить еще двух фашистских приспешников.

На этот раз Сурко явно ошибался. Неизвестным стариком и «фашистским приспешником» был, вне всяких сомнений, Дмитрий Карпович Беляк. Было условлено, что он появится в деревне не ранее семи вечера и желательно с кем–нибудь из свидетелей. Беляк так и поступил, захватив с собою одного из работников управы.

— Этот неизвестный, что заходил в дом, действительно старик? — спросил Добрынин.

— Не хочу брехать… — ответил Сурко. — Ночью можно и ошибиться… По голосу вроде как пожилой.

— Ладно, товарищ Сурко. Спасибо, что пришел и сообщил, — поблагодарил его Зарубин. — Если еще раз появится — скажи, мы его подкараулим и словим… Обязательно словим, — добавил он, сдерживая улыбку.

— Да нет, теперь его не споймать, — с разочарованием заметил Сурко.

— Ты только за этим, батенька мой, и приходил? — тоже улыбаясь, спросил Пушкарев.

— Еще есть дело.

Сурко расстегнул полушубок, достал из внутреннего кармана пиджака небольшой голубой конверт и подал его Зарубину.

Не поинтересовавшись, кому адресовано письмо, Зарубин разорвал конверт, извлек из него маленький листок бумаги и, быстро пробежав глазами, обвел всех недоуменным взглядом.

— Не понимаю. Убейте — ничего не понимаю! — И он прочел вслух: — «Дорогие товарищи! Я жив. Далеко меня завезли, но теперь я уже близко от родного края. Доберусь или подохну. Ваш Бакланов».

Рузметов растерянно поднялся с места.

— Тьфу… Тьфу, — сплюнул Пушкарев, — что–то невдомек мне. Дай–ка я сам прочитаю. — И, взяв из рук Зарубина письмо, медленно прочел его вслух.

— Ничего не происходит в природе такого, что не должно происходить, — съязвил Добрынин.

— Да, да… — подхватил Пушкарев. — Вот именно так и выходит.

— Воскрес из мертвых! — радостно воскликнул Рузметов. — Значит, при взрыве в гостинице он не погиб. А мы его зачислили в покойники. Вот узнает Беляк!…

— Значит, жить ему сто лет! — рассмеялся Зарубин.

— Как же попало к тебе это письмо? — спросил Костров у Сурко.

— Жена Бакланова живет по соседству. Она и передала.

Как попало письмо к Баклановой, Сурко не знал.

5

Ночь. Канун Нового сорок третьего года. Большая заснеженная поляна, огражденная черной стеной леса. Снег по колено, пушистый, мягкий. Мороз — за тридцать градусов. Лес угрюм и молчалив.

Партизаны слушают своего начальника штаба. Рузметов посматривает на часы и говорит спокойно, не торопясь, дорожа каждым словом:

— Наступление наших войск продолжается. Эта весть, пожалуй, самая радостная для сердца советского человека, сердца партизана. Красная армия идет на запад. Удар за ударом наносит она зарвавшимся гитлеровцам. Только в среднем течении Дона за последние десять дней бойцы Красной армии освободили от оккупантов более восьмисот населенных пунктов…

Пар от дыхания сотен людей клубами поднимается в морозный воздух и тает в нем. Мигают огоньки цигарок. Партизаны вслушиваются в каждое слово молодого командира. Все надо запомнить. Завтра многие из них пойдут в села и расскажут крестьянам о последних событиях на фронте, сообщат, сколько взято пленных, сколько разбито и захвачено немецких танков, орудий, сколько сбито самолетов, какие потери понес враг в живой силе. Народ знает, что победа измеряется не только пройденными километрами.

— Слово за нами, товарищи! — продолжал Рузметов. — Новый год надо отметить новыми ударами. Мы сегодня в штабе бригады рассмотрели и утвердили план тринадцати операций. Есть среди них простые и сложные, большие и малые, трудные и легкие, но все их надо осуществить. Это дело партизанской чести. И крайний срок — завтрашняя ночь…

Рузметов поднял руку с часами к самым глазам и умолк, вглядываясь в светящийся циферблат.

— Ну вот, дорогие друзья, — продолжал он взволнованно, — вот и Новый год… Сейчас, в эту минуту, в Москве кремлевские куранты отбивают двенадцать ударов. Их слышат на Дальнем Востоке, на севере, на юге, в окопах и землянках на фронте, в цехах заводов, в колхозных клубах… Мы с вами не слышим курантов, но они бьют и для нас. Разрешите мне по поручению бюро подпольного окружкома и командования бригады поздравить вас с Новым сорок третьим годом, который приблизит победу и разгром врага… Мы не можем поднять новогодних бокалов по той простой причине, что их нечем наполнить. Так давайте вместо этого прокричим наше победное «ура». Пусть враг слышит и чувствует, что мы готовы к бою. За победу! Ура!

Многоголосый протяжный клич прогремел над поляной подобно грому и раскатился эхом по лесным просторам.

А с утра боевые группы покинули лагерь и вышли на новогодние задания.

Пушистый иней покрыл деревья и строения небольшого поселка, в котором до войны находился стекольный завод. Густой лес вплотную подошел к поселку. Дым из труб курчавыми столбиками поднимается над домами и растворяется в черном небе.

В натопленной большой избе, где размещаются местные полицаи, только что окончили «работу». На столе горит керосиновая лампа. Старший полицай и его ближайший подручный пересчитывают деньги, отобранные у мирных жителей. Предатели довольны — они собрали приличный куш.