«Вот на эту тропу надо бросить падаль и поставить капкан, — решает Онисим, — почему он этого не делает?»

Весь день он думает об этом медведе и впервые за всю жизнь не чувствует себя свободным. Тоска его так сильна, что он не хочет ни пить ни есть. Сидит неподвижно на пороге избы. Потом он достает из угла старый заржавевший капкан и колом разжимает его пружины. Они по-прежнему упруги и сильны. Онисим любовно моет капкан, протирает его тряпкой, потом ломает сучья можжевельника и растирает их на железе. Теперь капкан пахнет можжевельником волнующе остро и знакомо. Онисим прячет его под куст и торопливо, дрожащими руками, начинает выколачивать из куска свинца пули. Одна, другая… Четырех вполне хватит. Ружье бьет удивительно: птица, задетая одной дробинкой, всегда падает кверху лапками.

Когда все приготовлено, он стоит у избушки в раздумье, потом, повздыхав, идет внутрь и ложится на нары.

За кустами, на озере, слышен плеск воды и голос Маноса:

— Вот, должно быть, племяш мой сейчас прибыл.

Плот выплывает из-за кустов. Манос, в одной старой майке, в засученных по колено штанах, взмахивает жердью, как пикой. Сзади него на новенькой белой скамейке сидит Шмотяков. Собака бежит по берегу.

— Слышь, старик! — кричит Манос. — Как ни старался Розку приучить ездить на плоту — не мог. Прыгнет в воду, только нас обоих перебрызгает, и в лес. Вот удивительное дело!

Плот тыкается в берег. Манос опускает между бревнами шест.

— Здорово, старик! Михайлы нету? Что ж он долго? Ну, можешь нас поздравить — крыс нашли видимо-невидимо. Лови!

Манос схватывает за хвост лежащую у него под ногами мертвую ондатру и бросает Онисиму.

— Вот она, голубушка. Не шути, эта тварь семь с полтиной штука!

Онисим вертит в руках ондатру. Она действительно велика. Шмотяков, уставший и недовольный, сходит с плота.

— Ну, — говорит ему Манос. — Мы с тобой к последнему концу прибыли.

Шмотяков с Маносом остались отдыхать и варить обед. Онисим ушел в лес и опять бродил по медвежьим следам. Иногда ему казалось, что кто-то идет по дороге. Он прятался за дерево и выжидал. Никого не было. Лавер, завидев его, сам не показался бы на виду.

В конце дня Онисим встретил на Сосновской дороге Игнашонка. Игнашонок, видимо, шел издалека. Был запылен. Губы его запеклись от жажды.

Он посмотрел на Онисима добрыми серыми глазами и сказал:

— Я иду из Нименьги. Меня уполномочили к охотоведу Шмотякову. По слухам, он живет в вашем лесу.

— Да, — ответил Онисим, пытливо осматривая Игнашонка. — Ты что там делаешь в Нименьге?

— В лисьем питомнике.

— А! Ну иди.

Они пошли лесом.

Вечерело. Манос, только что вернувшийся с охоты, обдирал белок. Он увидел Игнашонка, выпрямился и крикнул:

— Опять не под раз! Прогоню. Ученый при деле.

Игнашонок сразу рассвирепел.

— У меня из сельсовета бумага!

— Ну-ну, там увидим, — равнодушно ответил Манос. — Так и быть, садись, пока посиди.

Игнашонок подобрал на земле сучки, бросил их в костер и присел поблизости на траву.

— По должности кто теперь будешь? — спросил его Манос. — Поди, тоже какой-либо чин?

— У нас в Нименьге свое хозяйство. Лисы. Прошлый раз бумажку ты видел. Надо посоветоваться с охотоведом, что-то молодежь дохнет.

— Водку потребляешь?

— А тебе что?

— Я к слову. Знаю, каким ты был раньше. В сумке чего?

— Да ничего. Хлеб, — несколько смущенно ответил Игнашонок. — Теперь я совсем не пью.

— Ну так и быть, схожу к Андрею Петровичу.

Манос ушел к шалашу и вскоре появился вместе со Шмотяковым.

Шмотяков издали внимательно осмотрел прохожего и вежливо кивнул ему.

— В чем дело, товарищ?

Игнашонок вполголоса стал излагать суть дела.

Манос с Онисимом принялись готовить ужин.

Манос то и дело посматривал на Игнашонка и напоминал:

— Ты, черная борода, смотри не особенно заговаривайся. Дай человеку побыть одному. А будешь надоедать, я тебе покажу виды образа.

Шмотяков и Игнашонок на полминуты умолкли. Шмотяков нервно подергивал плечами.

— Чего ты суешься в чужое дело! — укоризненно сказал Маносу Онисим. — Что тебе, глупая голова, все покою-то нет!

Манос усмехнулся:

— Ну-ну, старик, не горячись. Ведь наш брат присосется, не отцепишься. Я на курсах учился, и то иной раз начнешь с Андреем Петровичем говорить и все забудешь. А этого по рылу видно — роспись поставить не умеет.

Потом Манос обратился к Игнашонку.

— Ну, все сказал?

Игнашонок злобно блеснул глазами.

— Чего уставился-то? — сказал Манос. — Больше тебе говорить не о чем. Андрей Петрович всю суть выслушал. Давай отчаливай.

— А я вот как возьму на тебя палку! — закричал на Маноса Онисим. — Не слушай его, Платон. Он ведь из-за угла мучным мешком охлестан.

Манос весело смеялся.

— Ну-ну, — миролюбиво говорил он Игнашонку, — я пошутил.

Но у Игнашонка и Шмотякова разговор, так грубо нарушенный, не налаживался. Оба, недовольные, молчали.

Игнашонок расположился спать на улице вместе с собаками.

— Ты бы в избу шел, — предложил Онисим.

— Нет, — отмахнулся Игнашонок, — ночи теплые, спасибо.

— Ну, дело твое, — сказал Онисим и с тайной тревогой посмотрел на собаку. С тех пор как не стало Лыска, он ревниво охранял Найду.

Он лег и не мог заснуть. Прислушивался к дыханию собак. Игнашонка не было слышно. Какой тихий сон…

Манос на полу храпел и свистел носом, как сурок. Спал он сидя, привалившись к стене, потому что вытянуться было негде, избушка была не по его росту, а спать в корячку Манос не любил.

Луна ушла за избушку. В открытую дверь Игнашонок и собаки были видны на траве темными комками. Онисим смотрел на них. Вдруг Онисиму показалось, что Игнашонок встает. Да, так и есть. Собаки повернулись к нему, Онисим тихонько толкнул ногой Маноса. Тот продолжал храпеть.

Игнашонок встал, прислушался и зашагал к шалашу. Манос перестал храпеть, потянулся, хрустнул пальцами и широко, с протяжным оханьем, зевнул. Игнашонок остановился и стал рассматривать звезды.

Манос вышел из избушки. Вышел за ним и Онисим.

— Ну, развалились тут, — сказал Манос собакам. — Эх, дед, ночь-то какая!

Он протянул руку и тронул лист ближайшей черемухи. Листья были влажные и холодные.

— А что, черная борода, не спишь?

— Бессонница… — ответил Игнашонок и снова лег.

Онисим чиркнул спичкой, разложил костер и сел на траву. Сел рядом с ним и Манос.

— Опять сухо, — сказал Онисим.

— Да…

Они беседовали всю ночь об осени, о погоде.

Рано утром Игнашонок поднялся и хотел уходить.

— Подожди, — сказал Манос, — вот чаю попьем, тогда вместе.

— Спасибо, мне некогда.

Манос все-таки не пустил его. Заставил выпить кружку чаю и вместе с ним ушел в деревню.

Онисим сидит в березняке близ старого выломка со свистком в зубах. Березы наполовину осыпались, в прозрачных вершинах рябчик хорошо виден.

Тихо. Ни лая собак, ни голоса. Теперь горит далеко, в верхах. На пожар ходят из других сельсоветов.

Коротко свистит самец. Онисим отвечает ему и ждет. Вдруг позади начинают шуршать листья. Онисим медленно поворачивает голову. Шмотяков, с ружьем наготове, крадется, осматривая вершины. Наткнувшись на Онисима, бормочет:

— Извини…

— Ничего, — говорит Онисим. — Что с тобой сделаешь? Охотника из тебя не вышло…

Река с Трифоновой курьей далеко позади. Отсюда еле слышен ее шум.

— Хожу в Нименьгу, — поясняет Шмотяков. — Там все с питомником. Правда, и времени нет. Надо бы скорее свою работу заканчивать…

— Да, время позднее. Журавлики пролетели…

Улыбнувшись и кивнув Онисиму, Шмотяков уходит. Подождав, пока стихнут его шаги, Онисим возвращается к себе в лес.

Чудно проходит эта осень. Онисим почти не жил один. Все его путики исхожены вдоль и поперек. И он не видит в этом ничего особенного!