Но, наверное, Борис Иосифович меня всё-таки разглядел, хотя его взгляд на моём лице так и не остановился. Но хозяин дома выразительно крякнул, повёл носом, затем застегнул верхнюю пуговицу на кардигане, который явно знавал лучшие времена, лет двадцать назад. С таким количеством сокровищ, собранных в одной только комнате, можно было бы позволить себе одежду поновее. Но кто я такая, чтобы давать советы человеку, умудрившемуся заработать миллионы? Может быть, он и заработал, потому что не бегал по магазинам одежды, как я, а вкладывал каждую копеечку в дело. Стоит взять пример, а не критиковать.

- Дед, это Лида, - запросто представил меня Давид. – Она будет с нами обедать.

Теперь уже обедать. Я не была уверена, что смогу чай в этом доме выпить, а теперь предстоит обедать.

Я растянула губы в улыбке. Ведь совсем неважно, что хозяин дома смотрит сквозь меня. Необходимо быть милой и приветливой.

- Мне очень приятно с Вами познакомиться, Борис Иосифович, - проговорила я достаточно бодро и громко, вдруг подумав, что у человека в его возрасте могут быть проблемы со слухом.

Кравец-старший неожиданно усмехнулся.

- Что это тебе приятно? Я ещё ничего приятного не сделал и не сказал.

Я в растерянности взглянула на Давида, тот в ответ снисходительно улыбнулся. А мне посоветовал:

- Не обращай внимания. Дед в своём репертуаре. Ненавидит всех людей.

- А людей не за что любить, - продолжал Борис Иосифович ворчливо. Вдруг постучал горбатым пальцем по твёрдой обложке книги, что лежала у него на коленях. – Ещё мёртвых, великих деятелей и учёных, полководцев, я понимаю, полюбить ещё можно, они уже всё нужное и великое совершили, а остальных за что любить? Вот ты, - в меня неожиданно впились два тёмных глаза, - что совершила в своей жизни?

Я открыла рот, и так замерла, раздумывая. Не поверите, но я в эту секунду реально задумалась: а что я в этой жизни нужного, хотя бы для себя самой, сделала?

- В Питер переехала, - сказала я после секундной паузы. – Правда, там всё как-то не очень сложилось.

- И ты вернулась. Домой.

- Вернулась, - кивнула я.

- А вот это правильно. У человека дом должен быть. Свой дом, - Борис Иосифович нарисовал в воздухе пальцами квадрат. – А когда человек, как тварь бездомная…

- Тварь бездомная – это я, - со смешком подсказал Давид, глядя на меня.

- Дом – это крепость, твоя крепость, - продолжал вещать ворчливый старик. – А ты свой отдал, выбросил, все усилия насмарку.

Я мало что понимала в речах Кравеца-старшего, а то, как он тыкал узловатым пальцем во внука, меня и вовсе пугало, поэтому я всё же рискнула присесть на обитый шёлком диван, на самый краешек. Пыталась слиться с интерьером, но внутренне понимала, что не тяну. Ни воспитанием, ни внешним видом, которому не хватало изысканности, просто для того, чтобы на этом диване сидеть и внимать, наверное, чему-то умному и важному, а я не дотягиваю интеллектом. Я даже не сделала в этой жизни, как оказывается, ничего выдающегося. Подвига не совершила, планету не открыла, теорему не доказала.

- Ты такой же, как твой отец. Всё бесполезно. Оставили меня на старости лет влачить жалкое существование…

- Дед, ты увлекаешься, - совершенно невозмутимо проговорил Давид. Я присматривалась к нему, пытаясь понять, зол ли он, расстроен ли, после всех этих слов его деда, я не понимала, насколько справедливых или надуманных, мне хотелось подойти и взять Давида за руку. Чтобы он чувствовал мою поддержку. Но он выглядел по-прежнему спокойным и беспечным, а затем и вовсе посмотрел на меня и спокойно пояснил: - Он жалуется на мой развод. Считает, что я должен был жить с женой во благо двух семей. И все были бы счастливы.

- Никто бы не был счастлив! – Борис Иосифович выпрямился на кресле, хмуро сдвинул брови. – Предназначение человека не в том, чтобы быть счастливым, а в том, чтобы приносить пользу.

- Кому? – сорвалось у меня с языка, но мне, правда, стало интересно.

Взгляд Бориса Иосифовича, наконец, остановился на моём лице, просто впился в него.

- Семье, - ответил он. – Тем людям, что тебя родили, учили, даже кормили, хотя обсуждать этот вопрос жутко пошло. Семья – это отлаженный механизм, каждый должен быть на своём месте и заниматься своим делом. Приносить пользу.

- Как в муравейнике, - влез Давид.

- От тебя требовалось правильно жениться!

- А я правильно развёлся. Дед, ну, в самом деле, есть охота.

Борис Иосифович замолчал, пошамкал губами, совсем, как столетний старик, а после спросил:

- Ты привёз перстень?

- Привёз.

Кравец-старший протянул к внуку руку, открытой ладонью вверх, напоминая в этот момент ребёнка, просящего игрушку. У него даже глаза загорелись, и он, кажется, совсем позабыл о своих нравоучительных речах, что произносил ещё минуту назад. Давид достал увесистый перстень из кармана и положил на ладонь деда. Тот тут же сжал пальцы в кулак, зажимая внутри ещё одно полученное сокровище, и, по всей видимости, в ту же секунду потерял к нам интерес. А Давид кивнул мне.

- Пойдём, я покажу тебе дом, и заодно поищем Люсю. Я умираю от голода.

Я поспешила подняться с дивана, шагнула к Давиду, но никак не могла отвести глаз от лица Бориса Иосифовича. Тот сидел с закрытыми глазами, так и держа перстень в кулаке, и то ли молился, то ли медитировал, то ли мысленно разговаривал со своим новым сокровищем, но выглядел он в этот момент крайне странно. А я поняла, что не слишком хочу узнавать этого человека поближе. И уже не радуюсь, что Давид решил познакомить меня со своими родственниками. Что-то мне подсказывает, что их наше знакомство мало тронет.

Это был странный дом со странными хозяевами. Давид рассказал мне, что дом Борис Иосифович построил больше двадцати лет назад, даже не дом, а крепость отшельника, и как только смог, так и переселился в эти стены. И за прошедшие пару десятилетий выезжал за территорию считанные разы, а последние пять лет и вовсе ни разу. Даже на свадьбе его не присутствовал, хотя так за неё ратовал. Можно сказать, что союз внука и Алины Потаповой самолично и организовал. Запланировал много лет назад, продумал и молодых людей поженил, так как его старинный друг и дед Алины до торжественного дня не дожил.

- Но он всегда об этом мечтал, - с неприятным смешком сказал Давид, проводя меня по комнатам. Он говорил о своём браке крайне неохотно, а если и говорил, то с язвительностью и насмешкой. Наверное, это должно было показать его несерьёзное отношение и к свадьбе, и к разводу, но со стороны выглядело иначе. Что он до сих пор злится и переживает. И меня это, по понятным причинам, радовать не могло. Каждый раз, как всплывало имя его бывшей жены, меня изнутри будто кипятком обливали. Но я терпела, потому что одно дело чувствовать неприязнь и обеспокоенность, и совсем другое жить в неведении. Уж лучше пусть рассказывает. Я помолчу.

Но находясь в этом доме, я ощущала дикий дискомфорт. Меня даже антикварные вещи, расставленные повсюду, не занимали. Комнаты были заставлены мебелью, завешаны картинами, уставлены бронзовыми статуэтками и мраморными фигурами. Рай для воров. Вот только в каждом углу камеры и постоянно работающая охранная сигнализация. Поэтому я отсоветовала себе приближаться к чему-либо на расстояние нескольких шагов, даже если очень любопытно. То тут, то там замечала мигающие красные огонёчки, и чувствовала себя в музее под пристальным наблюдением. Как здесь, вообще, можно жить?

Давид говорил, что недостаток света в комнатах не случаен, яркий свет вреден для картин, что прохлада, от которой мне постоянно хотелось поёжиться, благотворно действует на дерево и гипсовые скульптуры, и выходило, что это не дом, а музейное хранилище. И среди этого, в холоде и полутьме уже много лет существует Борис Иосифович Кравец, в своём потрёпанном кардигане. Ещё бы у него характер не испортился в такой атмосфере!

Кроме деда Давида в доме постоянно проживала экономка, Люся. Пока мы искали её по дому, у меня была единственная надежда увидеть, наконец, человеческое лицо, простое и радушное. Ведь должен же быть в доме противовес мрачному, нелюдимому хозяину. Но надежды мои не оправдались. Когда я увидела Люсю, мне при знакомстве достался хмурый взгляд исподлобья и негромкое приветствие. Скорее уж женщина что-то буркнула себе под нос, чем со мной поздоровалась. Такая же мрачная личность, как и её хозяин, насупленная, с беспокойно сдвинутыми бровями, в каком-то немыслимом сером балахоне. Она суетливо обмахивала ряд фарфоровых статуэток на комоде и что-то бормотала себе под нос. Мне стало совсем не по себе.