- Вот-вот, - потыкала в меня пальцем Валентина Ивановна. – Унылое существование.

Я решила не расстраиваться из-за приглянувшегося соседке эпитета, и отправилась в магазин. На самом деле, купила конфет, решив наплевать на диету, а, немного посомневавшись, набрала номер Маши, решив предложить ей вместе со мной махнуть рукой на недостижимость стройности фигуры. Но Маша к телефону не подошла, я через несколько минут снова набрала её номер, но в ответ опять тишина. Я вдруг заволновалась. Через час уже всерьёз подумывала о том, чтобы вызвать такси и отправить к Маше домой, отлично знала, что у неё сегодня выходной. Но на последней попытке дозвониться мне повезло, и я услышала Машин голос.

- Ало.

Я с облегчением выдохнула.

- Я волновалась. Почему ты не подходишь к телефону?

Она помолчала, а когда заговорила, голос прозвучал глухо и печально.

- Не хочу ни с кем разговаривать.

- Маша, что произошло? Это Павел?

- Нет. – Она помолчала, потом добавила: - Это Тёма.

А у меня внутри всё опустилась, я вдруг вспомнила, какой сегодня день. Два года со дня гибели мальчика.

- Я поняла, - тихо проговорила я. – Извини меня, я не буду тебя беспокоить. Но если тебе нужно, я приеду.

- Нет, я хочу побыть одна. Я давно не была одна.

Она говорила прежним тоном, тихим и безутешным, и я поняла, что настаивать бесполезно. Я положила трубку, и несколько минут сидела в тишине квартиры, ощущая странное опустошение. Машина боль мне словно по телефонным проводам передалась, только от звука её голоса, на меня навалилась беспросветная грусть, и я не сразу смогла с ней справиться. И невольно начала думать о Давиде. Где он, с кем, что с ним творится в этот день. Но он не звонил, не давал о себе знать, а я позвонить, просто спросить: «Как дела?», не осмелилась. Провела остаток дня в одиночестве, решив заняться уборкой, да и видеть никого, если честно, не хотелось. Только с Анькой по телефону поговорила, та, оказывается, тоже забеспокоилась, не сумев дозвониться до Маши. А когда я сказала ей причину наступившего молчания, Анька поахала, а после и вовсе захлюпала носом.

- Перестань, - попросила я её. – Тебе же нельзя нервничать.

- А как тут не нервничать? – подивилась она, всхлипнула ещё разок и повесила трубку.

Я снова осталась в одиночестве. За окном давно стемнело, я пила чай, сидела перед телевизором, но не вслушивалась в то, о чём говорят с экрана. Просто не хотелось быть в тишине. Смотрела то на одну стену, то на другую, взгляд прошёлся по пустым углам комнаты, и я подумала, что неплохо было бы завести котёнка. Чтобы дома меня кто-то ждал, живое существо.

На душе было неспокойно. Я несколько раз подходила к окну, вглядывалась в темноту за светом фонарного столба, прижималась лбом к прохладному стеклу, но успокоение никак не приходило. Мне очень хотелось услышать голос Давида, удостовериться, что с ним всё хорошо. В какой-то момент терпение у меня закончилось, и я набрала его номер, но телефон оказался выключен. Что ещё больше меня расстроило и взволновало.

А потом, я не знаю, почему, меня неудержимо потянуло в прихожую, к входной двери. Появилось чёткое ощущение, что за ней кто-то стоит. Я поначалу прислушивалась, потом на цыпочках прокралась в прихожую и осторожно посмотрела в глазок. За дверью никого не было, лестничная клетка пустая. Я от глазка отодвинулась, постояла немного в темноте перед дверью. Снова посмотрела. Никого. Уже собиралась от двери отойти, решив, что у меня что-то с головой, видимо, накрутила себя за этот день и перенервничала, и вдруг явственно услышала вздох. Тяжёлый, печальный, и явно мужской. Руки сами потянулись к дверным замкам, я торопилась, но распахивать дверь себе запретила. Приоткрыла и осторожно выглянула.

Давид сидел на ступеньках, чуть выше моей двери, поэтому я и не могла увидеть его в глазок. А он сидел, сгорбившись, опустив голову, и держал в руках ополовиненную бутылку виски. И даже не сразу заметил меня, по всей видимости, был серьёзно пьян. А я остановилась рядом с ним, не зная, что предпринять, сердце при виде него, пьяного и несчастного, подскочило в груди, и я в одну секунду забыла о том, что несколько дней назад мы ругались и что-то без конца выясняли. А сегодня это уже было неважно, потому что ему было плохо, и он приехал ко мне.

- Давид, - негромко позвала я. И, признаться, в эту секунду сильно боялась встретить его взгляд, когда он поднимет голову.

Он снова вздохнул, голову поднял, а когда на меня посмотрел, моргнул. Наверное, туман перед глазами разгонял. Но, разглядев меня, как-то встряхнулся, приободрился и показал мне бутылку.

- Я здесь пью.

- Вижу, - отозвалась я. Протянула к нему руку. – Пойдём в квартиру. Не дело сидеть пьяным в подъезде.

- А почему нет? Могу я иногда попить в подъезде? Я же нормальный человек.

- Никто не сомневается, - заверила я. И попросила: - Поднимайся.

- Лид, я не хочу сегодня домой. – Он тяжело мотнул головой. – Не поеду туда.

Я сглотнула, взволнованная его словами, потянула его за руку.

- Не поедешь, - пообещала я. – Только поднимайся. А то соседи полицию вызовут.

Давид неожиданно хохотнул.

- Интересно было бы. Вспомнить.

- Что вспомнить?

Он со стоном поднялся, ухватился рукой за перила, когда покачнулся. Спустился на ступеньку.

- Как в милицию забирают.

- А тебя забирали? – спросила я, хотя, это было последнее, что меня сейчас интересовало.

Давид же удивился моему недоверию, причём удивился громогласно.

- Конечно! Я был пацан дворовый. Но не гопник.

- Боже, я половины слов не поняла, - пробормотала я, подхватывая его под руку. – Входи в квартиру.

Мы вместе переступили порог квартиры, Давид снова покачнулся, но, совершенно этим не смущённый, принялся вытаскивать руки из рукавов пальто. Я едва успела его подхватить, когда оно полетело на пол. Второпях определила на крючок на вешалке.

- Лид, а где виски?

- В подъезде, - ответила я. – Ты его соседям оставил.

- Не оставлял, - замотал Давид головой. – Иди, забери обратно.

- Давид…

- Иди!

Я закатила глаза, но дверь открыла и отправилась за бутылкой. А вернувшись в квартиру, заперла за собой дверь. Давида в прихожей уже не было, он нашёлся в комнате на диване, сидел, устроив локти на коленях, и тёр ладонями лицо. Я подошла и остановилась совсем рядом с ним, смотрела сверху на его тёмный затылок, но погладить не решилась. Только сказала:

- Я тебе звонила. У тебя телефон выключен.

- Не хочу ни с кем говорить, - глухо отозвался он, не отводя ладони от лица.

Я вытерла выступившие слёзы, боясь, что он голову поднимет, увидит, что я плачу, и легче ему от моей жалости не станет. Но Давид голову не поднял, не посмотрел на меня, вместо этого забрал из моей руки бутылку. Секунду на неё таращился, потом отхлебнул из горла.

Я всё-таки дотронулась до него, очень осторожно коснулась его волос.

- Ты голодный?

Он головой покачал. Потом сказал:

- Я не пьян. Меня мотает, но я не пьян. Я в этот день, как ни стараюсь, напиться не могу.

Я помедлила, после чего забралась с ногами на диван, и обняла Давида со спины, буквально повиснув на нём. Прижалась щекой к его волосам, и мы замерли так в тишине, чувствуя и слушая дыхание друг друга.

- Ты у Маши был?

- Был, - тихо отозвался он. – Ей одной легче. Я только напоминаю больше.

Я гладила его по волосам, прижалась губами к его шее.

- Я не знаю, что сказать, - призналась я шёпотом. – Ни ей, ни тебе.

- Вот и не говори ничего. Просто посиди со мной.

Я опустилась на диван рядом с ним, обняла его руку и прижалась щекой к его плечу. От Давида пахло знакомым одеколоном, сквозь ткань свитера пробивался жар, и, вообще, он был такой родной и понятный, что мне хотелось вцепиться в него, закрыть глаза и просидеть так целую вечность. И всё равно, кто и что подумает. Даже я сама после того, как опомнюсь.

У Давида снова вырвался вздох, его тело немного расслабилось, и он откинулся на спинку дивана. Обнял меня одной рукой и пристроил подбородок на моей макушке.