А прекрасная земля вокруг была в нежной весенней зелени, куковала в дубраве кукушка, лошадь резво бежала полевой дорогой, приятно покачивался тарантас на мягких рессорах, Лашут держал на коленях огромный букет и думал шутливо, что священник, пожалуй, едет на свидание. Все это мешало ему рассказать как следует про себя. Из того, что он рассказал, невольно получалось только одно, что он несчастен и хотел бы вылечить свое бедное сердце на брачном ложе.

А тут в точности исполнилось самое невероятное из того, что он напридумывал за дорогу. Они действительно въехали во двор богатой усадьбы, где собрались экипажи, пожалуй, со всего помещичьего Турца. И действительно, пышущая жаром кухарка вынесла кучерам сливовицу и завтрак. Самому себе на зло Лашут поел и выпил вместе с ними. И, на смех подвыпившим кучерам, просидел в задумчивости все то время, пока в господском доме кто-то с кем-то обручался; он успел сто раз передумать собственную историю, а времени все оставалось много. От нечего делать заглянул на кухню, подольстился к кухарке, чтоб еще наполнила кувшин для кучеров. Осушил и этот кувшин с незнакомыми людьми и снова стал ждать священника. Наконец тот показался. Был он в очень веселом настроении, однако о Лашуте не забыл. Даже кивнул ему, проходя в цветущий сад об руку с дамой, с которой оживленно беседовал.

Наконец оба снова уселись в тарантас. И снова, с самого начала, заставил священник Лашута по порядку рассказать историю Эдит и свою собственную. Да, он любил ее очень, Эдит. А Эдит любила другого, его звали Лычко, это было еще при республике. Лычко пустился в политику, он был, знаете, коммунист; его мать работает на суконной фабрике. А Лычко разжег другой известный коммунист, замечательный человек, Иван Галек[15], они были знакомы. Но Галека, чеха, вытурили в протекторат. Ему бы памятник при жизни воздвигнуть, а его в протекторат. Да, что я хотел сказать? Вокруг этого Галека мы все и перезнакомились. Молодые были, студенты, хотели поднять революцию против нищеты, против спирта-денатурата. Лычко был из нас самый молодой, светлая голова и горячее сердце коммуниста. Все девушки любили его, любила Эдит, любила и еще одна, красавица, Вера Шольцова — дочь начальника гарнизона. А Лычко не нужна была ни одна — для него превыше всего был коммунизм и то, что скажет его учитель Галек. Потом он все-таки женился на красавице Вере — это уж когда ее отец, начальник гарнизона, принял участие в путче генерала Прхалы. Женился он на ней и канул куда-то, чтоб никто не мог его опознать. Все люди времен республики как-то так исчезли, чтоб их никто не мог опознать. Только Эдит да я остались от прежних времен, когда еврейская кровь никому не мешала. Я-то думал, у меня обыкновенная студенческая влюбленность, а она чем дальше, тем сильнее. Просто уже представить не могу, как можно жить без Эдит. Теперь Эдит ничего не имеет против того, чтоб выйти за меня замуж. Зато теперь я не могу — с тех пор, как в Словакии ввели нюрнбергские расовые законы. Это непреодолимое препятствие, поскольку Эдит — еврейка, а я еврей на одну четверть. Значит, Эдит для меня потеряна, потому что для нечистого арийца вступить в брак с еврейкой означает сделаться самому евреем. Даже Эдит не может упрекнуть меня за то, что я так думаю. Я очень ее люблю. Это так, пан священник. В наше время смелость еврея — безумство. Нет, даже и не безумство: закон просто вынуждает еврея быть трусом. И я — трус, пан священник, хотя и не стопроцентный еврей, а всего лишь двадцатипятипроцентный. Что же я могу, пан священник, — только остаться трусом, если вы не поможете…

Лашута переполняло убийственно страстное ощущение собственной трусости. Он унижал себя, ему даже приятно было тонуть в искусственно вызванном ощущении своей ничтожности. Такой растрепанной откровенностью ему нетрудно было очаровать священника. Лашут сознавал, что это у него получается хорошо. Теперь он впервые излагал свою историю убедительно. Он рассчитывал на легкое опьянение Интрибуса. Оно ему было на руку. Набравшись духу, он стал подробно инструктировать отца Дарины, как надо подделывать книги записей о рождении и прочие документы. Он видел, как необоримое сострадание овладевает Интрибусом. Священник соглашался на все, из-за этой необоримой сострадательности он готов был даже подделать документы. А Лашут рассказывал о себе всякие гадости — хотел, что ли, внушить отвращение к себе или, бог его знает, что еще. Если б рассказ его затянулся, он бы так подчинил себе Интрибуса своим отчаянием или ничтожностью, что, попроси Лашут — тот, пожалуй, убил бы его из чистого сострадания.

За дорогу Лашут наговорился, отец Дарины наслушался. Дома священник вынул книгу записей о рождении. Подумал над страницей, соответствующей дате рождения Эдит. Потом молча взял линейку и разделил страницу пополам. Он придумал простой способ, какой может внушить одно лишь мужество, ввести Эдит в число крещеных христиан.

— Пан священник, вы подумайте еще, — удерживал его Лашут, полагая, что тот действует в опьянении.

Но священник не слушал. Прочитав торжественным голосом имя, значащееся на странице, он пояснил:

— Эта умерла. Пусть же хоть мертвые христиане возлюбят ближнего…

Лашут продиктовал имя, дату рождения, и священник вписал все это на расчерченную страницу.

— А, Солани, вспоминаю. Ее дед скупал кожи в Турце, — заметил он. — Ну, раз уж мы начали дело… Так заполним и свидетельство о крещении. Барышне Эдит Солани срочно требуются документы.

И, движимый тем же благородным побуждением, Интрибус, четко выписывая буквы, изготовил и эту бумагу.

— Прошу. Если барышня сочтет удобным, пусть приедет представиться нашей церкви. Но это не обязательно. Я буду счастлив, если сумел что-то сделать для нее.

Лашут сунул свидетельство о крещении Эдит в нагрудный карман и кинулся к двери, но на пороге вдруг замер. Не знал, что сказать, куда двинуться.

— Я не благодарю вас, пан священник… — пробормотал он.

Интрибусу пришлось самому вывести его из кабинета. Лашут был совсем больной, глубоко потрясенный человек…

Дарина собиралась вернуться в Жилину. Интрибус велел отвезти обоих к вечернему экспрессу.

Лашут сел рядом с Дариной все в тот же тарантас. Соседство девушки действовало успокоительно. Дарина сидела праздничная, держала цветы на коленях, время от времени нюхала их, но молчала. То, что он едет рядом с ней, любуется белым светом, — а солнце закатывалось за Малую Фатру — было для Лашута как обещание счастья без надежды на исполнение. Словно он ехал на свадьбу, торопился в счастливую гавань. Все было как в сказке, которую слушаешь с увлечением, но ни капельки ей не веришь. Лашут обладал головокружительным даром понимать себя, Эдит и эту девушку-девственницу рядом с ним. Он понимал гораздо больше, чем мог разобраться. И думал, что только он, один он способен неизмеримо больше понять, чем разобраться, и мучился от чувства, что навязывается Дарине со своей способностью понимать. Ведь Дарина сейчас думает о Томаше, потому что любит его, верна ему, как мать ее верна своему галантному супругу. Дарина ждет Томаша. Если бы Томаш хотел, мог бы жениться на ней когда угодно. Его, как и Лычко, будет ждать любая женщина. А Томаш озорничает. Томаш — мужчина, не ценит он счастья, по которому так жарко тоскует Лашут. И, чувствуя себя до некоторой степени виноватым за то счастье, какое он разрешил себе в эти годы, Лашут — то ли из враждебности, то ли из зависти — стал объяснять Дарине, как обстоит дело с Томашем.

— Я понимаю Томаша, — начал он. — Он такой не от того, что не любит. Вижу по нему и знаю по себе, что такая женщина, как вы, должна сделаться всем для мужчины. Дарина, я страшно рад, что сижу рядом с вами и мы вместе едем… Вот так же бывает рад и Томаш, когда может быть с вами. Томаш чувствует, так же как я, что другой такой девушки не может быть на свете. И вы это знаете так же хорошо, как я. Поймите. Томаш — мужчина и держит себя как мужчина. Он думает, что не годится ему говорить вам об этом. Не то, чтобы он был такой, просто время такое. Я вот, признаюсь, неудачник, с меня и довольно, я хочу жить смирно, тихо-тихо, как мышь в подполе. А Томаш? Он хочет быть счастливым, но хочет и еще чего-то большего, чем я. Поймите поэтому. Не хочет он себя связывать, себе не верит. Но никто не любит вас так, как он.