Стало уже совершенно ясно, что этого агента дали ему в няньки и в собеседники. Уж на что другое, а на скуку Менкина пожаловаться не мог — «секретарь» вызывал его очень часто. Таков был его метод — изнурять заключенного «вольной беседой». Менкина являлся, настроенный на защиту, с ответами, придуманными на все возможные вопросы, а «секретарь», видя его напряженность, спрашивал только о здоровье, о пищеварении, даже сигаретой угостил раз или два. Такую разновидность дыбы называли «вольными беседами». Следователь унижал его, награждая своей мягкостью и «гуманным» способом вести следствие, умалял его страдания, предполагая, что он как интеллигент на них-то и строит чувство собственного достоинства. Благодаря частым беседам в самые непредвиденные часы дня и ночи этот человек внедрялся во все его мысли, вызывая все большую ненависть. Мысли Томаша теперь были заняты исключительно им. Он был сыт по горло «вольными беседами», от них у него лопалась голова. Ненавистный человек держал Томаша за голову, Томаш ни на минуту не мог вырвать ее из тисков, а следователь все пилил и пилил по ней…

— Пан секретарь, — раз как-то по-человечески обратился Томаш к следователю. Его все-таки в какой-то мере обманула деланная человечность агента, и он снизошел до откровенности с ним. — Пан секретарь, вы очень умный человек, вероятно, самый способный среди сослуживцев. Но в одном вы ошибаетесь: вы переоцениваете меня. Моя персона не имеет никакого, абсолютно никакого значения. И напрасно вы уделяете мне все свое внимание. Напрасно тратите время на «вольные беседы». Вы составили свою версию о моей деятельности, о моей вине. А вы попробуйте один раз выйти из гипотезы, что я абсолютно незначителен, и в первую очередь незначителен как заключенный. Да предположите же вы хоть на минуту, что я замешан в этом деле случайно!

— Ну-ну, не мудрить! — резко оборвал его следователь, выпадая из тона деланной человечности, но сейчас же спохватился, поспешил загладить свою резкость. — Позвольте уж мне самому судить о вас. Скромность — обычно добродетель наиболее активных…

— Я просто хочу вывести вас из заблуждения, — робко пояснил Менкина.

Если бы агент, сочтя это наглым приемом, не стукнул кулаком по столу, Томаш с очень искренним смирением признался бы ему в своей незначительности. Он никак не мог взять в толк, зачем ему приписывают такое значение в борьбе, которую он начал считать великой и благородной. Однако он добился своей искренностью лишь того, что его стали еще чаще вызывать на «беседы». Вынужденный лишь догадываться обо всем, он вывел из этого заключение, что в борьбе рабочих участвует, видимо, мало интеллигенции, если ему, учителю гимназии, уделяют такое внимание.

— Вы интеллигент и человек высокообразованный, — начал, как всегда, следователь; Менкина не отважился больше сопротивляться такому лестному преувеличению своей значимости, но тем неприятнее было ему переносить это. — Вы знаете священное писание, — продолжал следователь. — Знаете или нет? — напирал он, видя, что Менкине не хочется пускаться в разговор.

— Ну, знаю, если угодно, — неохотно буркнул Томаш.

— Ладно, ладно, не прикидывайтесь таким скромником. Святого апостола Павла знаете?

— Этого как раз лучше других, — Томаш обозлился, что все-таки дал себя втянуть в беседу.

— А почему именно этот апостол заинтересовал вас больше других? — вкрадчиво продолжал расспрашивать следователь.

«Только бы не потерять рассудок», — с ужасом подумал Менкина — до того бессмысленным казалось ему в его положении говорить не о чем ином, как о святом Павле.

— Я просто хотел узнать, какого взгляда на женщин придерживался этот эпилептик, — вслух ответил он, думая о Дарине, ведь это ради нее перечитал он недавно писание.

— «И если не восстал из мертвых Иисус Христос, значит, тщетна проповедь наша и тщетна самая вера наша», — громко процитировал следователь, грозя ему пальцем, как обличающий проповедник. — Признаете ли вы, что на том стоит христианская наша религия, наша вера? Признаете или нет?

— Признаю.

Это было признание совсем задавленного человека.

— Хотелось бы мне услышать ваше мнение по этому пункту. Ведь мы с вами говорим сейчас неофициально, я бы сказал — доверительно, — упорно толкал он Менкину на разговор; тот столь же упорно молчал; тогда следователь сам ответил, подражая голосу Томаша: — Если бы мы не обладали бессмертной душой, тщетной была бы любая религия. Бессмертная душа — вот основа всякой религии — не правда ли, так вы хотели ответить. Ну, а теперь скажите мне, на чем же стоит ваша религия, скажем так — ваша красная вера в социализм?

Следователь всеми силами старался вытащить его из укрытия. Менкина молчал. Думал, потому что сам себе хотел ответить, во что он верит и на чем основывается его вера.

— Ну говорите же!

— Я должен подумать, — сказал Менкина.

Он продолжал размышлять. Все, что он видел дома и в мире, являлось ему гнусным, все было — огромная ложь, она разбивала все его прежние представления. Он никогда еще не спрашивал себя: чему верит, и верит ли вообще. Сейчас он ничего не находил такого, о чем мог бы сказать: в это — верю. Паулинка цеплялась хоть за ножку кровати… Он будет еще думать об этом. Во что-то он наверняка верит, но еще не уяснил себе, во что именно. «Верю, например, что эти держиморды изведут, уничтожат меня не раньше, чем я что-нибудь сделаю», — была его первая мысль.

— Во что-то вы все-таки верите, — назидательно проговорил следователь. — Но во что?

— Нет у меня какой-то особенной веры, которая как-то меня отличала бы, — уклончиво ответил Томаш, не желая попасться в сети. — Должен разочаровать вас, пан секретарь, я не верю ни во что из того, чему верил до сих пор.

— Да бросьте, — следователь был искренне раздосадован тем, что умного разговора не получается. — Тогда я вам скажу, если уж вы не верите в то, во что верим мы все, на чем стоит ваша вера. Ведь вы верите, только сказать не хотите. А я вам скажу: вы в большевистскую Россию верите, как в бога. Разве я неправ? Отвечайте!

— Как вам угодно, — как можно безразличнее сказал Томаш, следя за собой, чтоб не обнаружить, как он обрадовался.

— Ведь большевистская Россия — ваш идол. Как правоверные, только навыворот, вы несокрушимо верите, например, что большевистскую Россию победить нельзя. Го-го, о чем вы уже думаете! — вырвалось у него непроизвольно, и он сразу замолчал.

Разговаривая, «секретарь» покачивался на ножках стула и время от времени поглядывал на стол. Не прекращая «беседы», он как бы мимоходом вскрыл лежавший там конверт со служебными бумагами. И теперь вдруг задумался, перестал раскачиваться, еще раз перечитал бумаги. Видно, какая-то мысль пришла ему в голову. Менкина незаметно приподнялся из глубокого кресла, углядел на бумаге красное пятно. Он сейчас же сообразил, что следователь заговорит о листовке. И верно — весь последующий разговор вертелся вокруг красного пятна.

— Ваша большевистская Россия как стояла, так и стоит в сторонке, — возобновил «беседу» следователь. — А вы-то никак не можете мысли допустить, что начихала она на всех вас, красных. Да, она вступила в союз — в союз с вашим врагом, как вы считаете, то есть с Великогерманской империей. Да, да, взяла да и плюнула и на Интернационал, и на вас всех, коммунистов.

— Но, пан секретарь, я ведь ни в чем вам не возражаю, — проговорил Менкина, желая подразнить следователя.

Потом он понял, что следователь спорит не с ним, а с листовкой, которую непостижимым образом связывает с ним, по крайней мере он понял это по началу новой «беседы». И решил проверить свою догадку. Следователь действительно раздражился.

— Германия вместе с оккупированной ею Европой и с Японией производят стали на одну треть меньше, чем все остальные страны, — флегматично произнес следователь, как бы повторяя чьи-то слова. — И у Германии не хватает сырья. Германия производит… — он покосился на бумагу, — только шестьдесят шесть миллионов тонн стали в год, прочие страны — восемьдесят один миллион… А что из этого вытекает? — жестко спросил он Менкину; по лицу Томаша прошла улыбка. — Вы видели. Хорошо, что вы читаете выпускаемые вами печатные издания. Ну, так что же из этого вытекает?