Часовыми были офицеры. Охрану пирса и прием танков у англичан вела офицерская рота дроздовцев.

Один из часовых поднял голову и стал настороженно вглядываться в черноту ночи. Затем громко спросил:

– Кто идет?

– Свои! Капитан Мезенцев!

На мгновение вспыхнул свет карманного фонарика и осветил лицо человека с большим шрамом на щеке. Капитан Мезенцев подошел к часовым:

– Ну как тут?

– Все спокойно, господин капитан, – тихо отрапортовал часовой и затем спросил: – Графика движения еще нет?

– Пока нет, господа!

Мезенцев щелкнул портсигаром, закурил и долгим внимательным взглядом посмотрел туда, где шла погрузка. В лучах прожектора тяжело покачивалась на тросах еще одна мрачная громадина.

Издали порт угадывался по резким мерцающим и слегка покачивающимся огонькам стоящих возле причалов кораблей и по тревожно мечущемуся лучу прожектора.

Время от времени прожектор освещал низко надвинувшиеся на землю рваные облака или медленно полз по бугру, выхватывая из темноты сухую траву и низкорослый кустарник.

Двое стояли возле вросшего в землю по самые оконца домика и, дымя цигарками, смотрели вниз на порт. Одним из них был Кособродов, второй – сутулый, впалогрудый – старик Данилыч, прежде он работал в карьере, где добывали камень для клинкера. Его-то и разыскал в первую очередь Кособродов, рассчитывая на непременную помощь этого верного старика.

Семья у Данилыча была большая и шумная, и поговорить о деле вышли во двор. Они стояли на краю крутого откоса.

– Вторую ночь грузят, – тяжело вздохнул Данилыч. – Наши, которые в порту, эти самые танки видели, говорят, что красным может каюк выйти. Так понимают, что супротив такой страшилы не устоять. Пуля ее не берет, бомба ее тоже, говорят, не берет. Броневик свободно может в землю затоптать, ежели, скажем, сойдутся.

– Каюк, говоришь? – задумчиво переспросил Кособродов, угрюмо проводив взглядом сноп света, на мгновение лизнувший сухую траву у их ног. – Это уж, Данилыч, с какой стороны посмотреть – если черт не выдаст, то и свинья не съест… Взрывчатка мне во как нужна, хоть пару пудов!

Данилыч поднял на Кособродова блеклые старческие глаза и долго молча смотрел на него.

– А-а, так вот ты зачем… – протянул он удивленно. – А я думал, ты уже старое-то бросил, седой черт. Внуки небось есть…

– Горбатого могила исправит, – скупо улыбнулся Кособродов.

– Ты этого добра днем с огнем у нас не найдешь. Нету.

– А на складе?

– На складе его никогда и не бывало. Каждую порцию для взрывов из города под большой охраной везли. И то, – Данилыч обернулся по сторонам, – наши хлопцы, я знаю, половинили. Партизанам в горы переправляли. А сейчас – все! Нету!

Так ничем закончился их первый день в Новороссийске. А на следующий день в порт отправился Красильников. В бушлате, в суконных матросских брюках, заправленных в сапоги, похожий на ищущего выгодной работы моряка, он с самого утра болтался возле портовых ворот, стремясь, однако, не очень попадаться на глаза часовым.

Разгрузку танков днем не производили. Потому и пирс, к которому были пришвартованы плавучий кран и английский военный транспорт «Орион», был пуст.

Семен Алексеевич уже собирался уходить, как вдруг увидел, что с «Ориона» на пирс спустились матросы и беспорядочной гурьбой направились к воротам порта. Он скорым шагом обошел штабеля бочек и тоже направился к воротам. Не доходя до них, остановился, сосредоточенно скручивая цигарку.

Когда английские моряки, предводительствуемые коренастым боцманом с серьгой в ухе, поравнялись с Семеном Алексеевичем, он жестом попросил у них огонька.

Моряки остановились. Боцман достал зажигалку, посмотрел на замысловато скрученную цигарку и улыбнулся. Заулыбались и другие, заговорили на непонятном Красильникову английском языке.

– Козья ножка, – попытался объяснить он любопытствующим морякам и, чтобы разговор не оборвался, жестами показал боцману: – Хочешь, тебе сделаю?

И, не ожидая его согласия, Красильников достал полный табаку кисет, рванул размашистым, изящным движением газету и ловко, одним приемом, скрутил предлинную козью ножку. Всыпав в нее рубленый корень самосада, он подал готовую цигарку боцману. Тот прикурил, затянулся. Лицо его дернулось и побагровело, он громко закашлялся. Моряки снова засмеялись и, обступив Семена Алексеевича и боцмана, по очереди стали пробовать самосад, гогоча и весело хлопая Красильникова по плечу. Знакомство завязывалось…

Но в это время юркий человек в штатском, по виду явно филер, тут как тут появился возле моряков, подозрительно присматриваясь к тому, что здесь происходит.

Красильников наметанным глазом сразу же заметил филера и понял, что знакомство с ним ничего хорошего ему не сулит.

– Ладно, ребята! Мне пора! – пробормотал он и попытался протиснуться сквозь толпу англичан. Но они его не отпускали. Звали с собой выпить. Семен Алексеевич правильно понял это приглашение по тем жестам, которыми моряки сопровождали свои слова.

– Не могу я, ребята! Некогда! – качал головой Красильников и затем вдруг, чуть прищурив глаза, сказал: – Вот завтра… Завтра можно… Завтра давайте встретимся…

При этом Семен Алексеевич прикладывал руку к щеке и даже закрывал глаза, чтобы моряки лучше поняли, что значит «завтра».

– Завтра… – повторил вслед за Семеном Алексеевичем высокий моряк с тяжелым упрямым подбородком и отрицательно покачал головой: – Нет!.. Нет завтра… Ту-ту…

Что-то резкое и гневное бросил в толпу филер. Высокий моряк огрызнулся и махнул в его сторону рукой. Весело и возбужденно переговариваясь между собой, моряки тронулись дальше. Филер уже стоял возле Семена Алексеевича и ждал, когда уйдут подальше моряки.

Но высокий моряк что-то понял, тоже остановился и, угрожающе поглядывая на филера, стал ждать. Тогда филер, смерив Красильникова недобрым взглядом, покорно побрел вслед за уходящей толпой англичан. «Спасибо, товарищ!» – мысленно сказал выручившему его моряку Красильников и, проводив англичан задумчивым взглядом, пошел в противоположную сторону.

Наплутавшись вдоволь в сложных лабиринтах припортовых улиц, Красильников вышел наконец к деревянным причалам. Здесь мерно покачивались на легкой волне ходкие рыбацкие фелюги. На корме одной ветхой лайбы сидел старик.

Увидев, что Красильников остановился, старик, глядя поверх очков, крикнул:

– Матрос, выпить чего не найдется?.. Есть отменная закуска! – И он показал на связку вяленой рыбы, висевшей на флагштоке.

Семен Алексеевич прошел не мешкая по причалу к лайбе.

– Какую службу здесь несешь? – дружелюбно спросил он старика.

– А служба у меня простая, – начал старик – видно, был из разговорчивых, – вроде сторожа я. – Он помолчал и с гордостью добавил. – Сорок годков день в день прослужил в этом порту, при таможне, а теперь… вот…

Семен Алексеевич даже присвистнул от удивления.

– Сорок лет?.. Наверное, многих моряков знаете?

– Известно, – кивнул бывший таможенник.

– А не доводилось вам встречать кого с бывшего эсминца «Гаджибей»? – дознавался Семен Алексеевич.

– С того, потопленного? – повел бровью в сторону рейда таможенник.

Красильников кивнул.

– Ходит тут один. Комендором был.

– Комендором? А фамилию его не вспомните? – с надеждой в голосе спросил Семен Алексеевич.

– А чего вспоминать? Воробьев его фамилия.

– Воробьев?.. Василий?.. – обрадовался Красильников.

– Василий. Он самый.

– Значит, он здесь? – продолжал несказанно обрадованный Красильников. – А где его можно повидать?

– Если есть на что выпить, то в аккурат через десять минут я его вам покажу.

– Есть! Есть! Пошли, папаша!..

Таможенник легко выбрался на причал.

– Подождите, а вахту кому?.. – вдруг остановился Красильников.

– А шут с ней, с вахтой!

В двух кварталах от порта, на ветхом каменном доме, висела на кронштейнах большая медная пивная кружка, а под нею красовалась надпись: «Эксельсиор». Старик таможенник свернул во двор, показал на пролом в стене, означавший вход. По выщербленным ступеням они спустились вниз. Под потолком каменного коридора висел тусклый керосиновый фонарь. Он освещал дубовую дверь.