– Спасибо, – сказала Джослин. – Мне просто повезло с сюжетом. А дальше оставалось только сделать несколько телефонных звонков.

– Ты скромничаешь, Джослин.

– Вовсе нет. Я просто произвожу такое впечатление. И могу себе это позволить, поскольку вы мне делаете головокружительную рекламу.

– Это мы всегда готовы, крошка. Кстати, у тебя не ожидается что-нибудь горяченькое на этой неделе?

– Не знаю… – начала Джослин. А потом вдруг решила: была не была! И выпалила: – В каком состоянии старый материал об экспортных версиях американских фильмов?

– Эта дохлятина?

Значит, она оказалась права – Map намеренно подсунул ей эту рухлядь, чтобы она только понапрасну тратила время.

– Да, но, может быть, эту дохлятину можно как-то оживить…

– Каким образом? Если придумаешь, ты – гений. Джослин, которая, ведя беседу, не сводила глаз с раскрытого номера «Голливуд репортер», вдруг неожиданно для себя выпалила:

– Я вот как раз подумала о новом фильме Гарри Кляйнзингера «Продажная троица». Там играет Мерри Хаусман.

– Ну и что из этого?

– Это ее дебют в кино. Она такая юная и невинная, что может вдохнуть свежую струю в древний сюжет. А Кляйнзингер как раз делает две версии.

– Не знаю, – с сомнением произнес Бартон. – Может быть, ты и права. А она играть-то хоть умеет?

– Откуда мне знать, черт возьми? Она пока играла только в одной бродвейской пьесе, а я только что вернулась из Парижа.

– Ну и что? Ты же летела через Нью-Йорк, не так ли?

– Нет, я предпочла лететь через Северный полюс.

– Тогда вот что. Попытайся разнюхать, как обстоят дела, а потом перезвони мне. Если наткнешься на что-нибудь стоящее, я дам тебе зеленый свет.

– Отлично, – сказала Джослин. – Договорились.

– Вот и славно. Теперь дай мне Кряйгера, пожалуйста.

– Пожалуйста.

– И еще раз спасибо за спутник.

– Не за что.

Джослин нажала на кнопку интеркома и переключила Бартона на Кряйгера. Потом сходила к Мару и сообщила, что берется за присланный материал. Теперь, что бы ни случилось, она выйдет сухой из воды. Если статья удастся, Бартон вспомнит, что задумка принадлежала ей. Л в случае провала она отыграется на Мерри Хаусман.

Джослин позвонила на студию, побеседовала с пресс-агентом и договорилась, что приедет брать интервью завтра днем.

Из всего персонала студии личное бунгало осталось только у Гарри Кляйнзингера. Все остальные домики были уже давным-давно снесены, а их бывшие владельцы – режиссеры и кинозвезды, заслуживавшие подобные привилегии, – переселились в длиннющие приземистые строения из красного кирпича, внешне напоминающие казармы. Однако Кляйнзингер переезжать отказался, а вес, влияние, да и польза, которую он приносил студии, были столь велики, что для него сделали исключение, оставив отдельное бунгало, в котором размещались одновременно его жилье и офис. Располагалось бунгало в самом отдаленном и уединенном уголке огромной студии – примерно в пяти минутах езды от главного съемочного павильона. Столько, во всяком случае, приходилось добираться туда по извилистой дороге, змеившейся мимо других съемочных площадок – тропических джунглей, улочки поселения первых колонистов, Марокканского квартала и ковбойского городка с Дикого Запада. Впрочем, в бунгало хватало места, чтобы Кляйнзингер разместил в нем собственную монтажную комнату и небольшой просмотровый зал.

Однако на самом деле он так упирался, чтобы сохранить за собой это бунгало только потому, что некогда в нем проживала Джин Харлоу. [22]То есть по голливудским меркам домик был исторический. Правда, что именно он значил для Кляйзингера – не знал никто. Уважал ли он историю, преклонялся ли перед Джин Харлоу или просто капризничал (эксцентричность и вспыльчивость режиссера были притчей во языцех) – сказать не мог никто. Кляйзингер тоже никогда не распространялся на эту тему. Впрочем, от него никто этого и не требовал. Доходы, которые приносили снятые им фильмы, избавляли его от необходимости отвечать на любые вопросы. Как однажды выразился Лео Кан, директор студии, «если Гарри Кляйнзингеру вдруг втемяшится в голову спалить студию, я первый поднесу ему спичку».

Грег Овертон вел свой крохотный «рэмблер» по извилистой дороге. Увидев впереди мигающий красный свет, который означал, что на одной из площадок ведутся съемки, он остановился и заглушил мотор. Во время съемок проезжать к бунгало было запрещено. Однажды Овертону пришлось проторчать здесь целых двадцать минут, пока снимался какой-то эпизод. Досадная, конечно, помеха, но вся работа Овертона состояла в том, что ему приходилось постоянно сталкиваться с помехами и преодолевать их. В который раз он подумал, что, быть может, разумнее было позвонить Кляйнзингеру по телефону, но в очередной раз пришел к выводу, что лучше встретиться лично. По телефону он бы ничего не добился. Главное – понять, в каком настроении пребывает режиссер, и суметь ему правильно все преподнести. Только так, и никак иначе.

Мигание прекратилось. Охранник жестом показал, что можно проезжать. Овертон продолжил путь к бунгало Кляйнзингера. Подъехав к домику, он остановил машину на площадке и ненадолго призадумался. Он не столько обдумывал план действий, сколько собирал волю в кулак, готовясь к трудному разговору. Наконец, он глубоко вздохнул, вылез из «рэмблера» и вошел в бунгало.

В приемной Летти, секретарша Кляйнзингера, печатала на машинке и одновременно разговаривала по телефону. Старательно вылепливая губами слова, Овертон тихонечко прошелестел:

– Он у себя?

Летти кивнула и показала рукой, что он может заходить. И тут же, завершая жест, перевела рукой каретку. Чертовски угнетающая расторопность, подумал Овертон. Классический пример беспрекословной исполнительности, которую Кляйнзингер требует от всех. Глядя, как ловко и сноровисто Летти делает одновременно три дела, он вдруг остро ощутил собственную неполноценность. Тряхнув головой, как бы отгоняя прочь эту обидную мысль, Овертон легонько постучал в дверь.

– Входите!

Он вошел. Кляйнзингер вел беседу со своим ассистентом, Джорджем Фуллером, и одновременно подписывал какие-то письма.

– Три дня назад я обратился к нему с этой просьбой, – говорил режиссер, – а он в ответ заявил, что это невозможно. Так вот – я не хочу никаких объяснений; пусть выполняют мое распоряжение! Доброе утро, чем могу быть вам полезен?

Поток слов Кляйнзингера ни на мгновение не прерывался, так что Овертон даже не сразу понял, что режиссер уже переключился и обращается теперь к нему.

– Я приехал, чтобы спросить у вас кое-что по поводу сегодняшних съемок, – сказал он.

– Что именно вы хотите спросить по поводу сегодняшних съемок? – спросил Кляйнзингер. – Будем ли мы снимать? Да, будем.

– Нет, не будете ли вы снимать…

– Разумеется, разумеется. Само собой. Вы видите, что отнимаете у меня время?

– Я прошу прощения…

– Это подождет. Теперь скажите, что именно вы хотели спросить у меня по поводу съемок.

– Не сделаете ли вы сегодня исключение и не допустите ли на съемки журналиста?

– Нет!

– Но нас просили из «Пульса»…

– Ну и что? А вы, значит, приехали вовсе не спрашивать, а пререкаться со мной, так?

– Нет, сэр. Я просто хочу объяснить. «Пульс» готовит статью об экспортных киноверсиях. И сегодня утром мне позвонила Джослин Стронг, которая…

– Джослин Стронг – женщина, надо полагать?

– Да, совершенно верно.

– Не знаю, не знаю. Попробуйте поговорить с мисс Хаусман. Если она согласится, то я подумаю над вашей просьбой.

– Что ж, спасибо и на этом. Хотя есть и другие варианты.

– Так, по меньшей мере, будет по-честному. А что вы предлагаете?

– Я подумал, не стоило бы попытаться представить мисс Стронг членом съемочной группы, чтобы не беспокоить мисс Хаусман. Мисс Стронг могла бы, например, держать нумератор или…

– Что ж, это очень мило с вашей стороны, – прервал Кляйнзингер с неискренней улыбкой. В следующий миг улыбка исчезла, словно кто-то щелкнул невидимым выключателем. – И совершенно бесчестно. Не только по отношению к мисс Хаусман, но и ко мне. И вы еще смеете заявлять, что якобы печетесь о том, как бы не побеспокоить мисс Хаусман! Чушь собачья! Вас интересует только одно: размер колонки, которую вам предоставят. Или – которую вы затребуете.