Я отворил дверцы, за ними обнаружились четыре ряда ящичков с позолоченными ручками. Три верхних ряда составляли небольшие ящички одинаковой величины, а ящички нижнего ряда были в три раза выше верхних. Золотая шкатулка, которую аббат Сюрюг тайком передал графине Ростопчиной, как раз могла уместиться в маленьком ящичке.

Я прислушался — тишина, но вот-вот должна была вернуться Изабель. Я выдвинул верхний левый ящичек, в нем оказались жемчужное ожерелье, перстни и сережки. Открыл следующий — опять украшения. Третий пуст. В четвертом — фарфоровая чашечка, а в ней несколько детских молочных зубов.

В среднем ряду мне повезло. В первом же ящичке лежала золотая шкатулка аббата Сюрюга. Я выхватил ее, едва не взревев от ликования, откинул крышечку и застыл так, словно меня окатили ушатом ледяной воды. Такого разочарования я не ожидал. Внутри находилось всего-навсего несколько круглых хлебцев с рельефными крестами.

Я закрыл шкатулочку и на ее крышке увидел изображения голубя и оливковой ветви. Выходит, аббат всего лишь передал ревностной католичке золотую дарохранительницу с освященными гостиями.

Я

не знаю, какое чувство в это мгновение возымело надо мною верх. С одной стороны, я испытывал облегчение, обнаружив, что подозрения в отношении Екатерины Петровны оказались беспочвенными. Но с другой стороны, был потрясен и разочарован тем, что я, граф Воленский, словно вор, влез в покои супруги своего старинного друга и наставника, а ныне московского генерал-губернатора, и все понапрасну. Вроде как честью, достоинством своим поступился — и ради чего!

Уже не отдавая себе отчета в собственных действиях, я открыл средний нижний ящик и стал перебирать хранившиеся в нем бумаги. Нашел старый альбом с пожелтевшими листами: видно, еще в девичестве кавалеры писали Екатерине Петровне, тогда еще Протасовой, стихи и эпиграммы. Перебрал несколько безобидных писем. Затем в руки попался запечатанный конверт из желтой плотной бумаги. Я сломал печать, открыл пакет и… вновь обомлел!

В моих руках оказался патент Наполеона!

—

Вот ты где! — Мадам Арнье застыла, глядя на меня с изумлением.

—

Я хотел поиграть в прятки, — выдал я первое, что пришло на ум.

Поспешно убрав документ в ящик, я взял в руки девичий альбом:

—

Вот… лежал на столе… когда-то и я писал эпиграммы Екатерине Петровне… вспомнилась молодость…

Потрясенная Изабель замерла, как истукан. Я положил альбом в ящик, закрыл конторку и набросился на мадам Арнье. Я впился в ее губы, она уступила натиску, мы вернулись в ее будуар, я принялся стаскивать с нее платье, и через минуту мы повалились в постель. Мне пришлось поцелуями закрывать рот Изабель, чтобы она в порыве страсти не переполошила дом генерал-губернатора. Она потерпела сладкое поражение и не успела опомниться от первой баталии, как я вновь бросился в атаку. Я надеялся, что любовная игра вытеснит воспоминания о том, как она застала меня в комнате графини Ростопчиной.

—

Скажи, это скоро? — спросила она потом, когда мы нежились, прижавшись друг к дружке.

—

Что — скоро? — переспросил я, мечтавший теперь о том, чтобы эта женщина пропала пропадом, чтобы уехала в тьму-таракань, к черту, к Бернадоту или чтобы корпус наполеоновских жандармов похитил ее, как герцога Энгиенского.

—

Ты говорил про Филимонки, — уточнила Изабель.

—

Ах это! Дней через десять.

—

Значит, у нас еще будет время, — сказала она.

«Только не это!» — мысленно воскликнул я.

—

Я не хочу, чтобы нас увидели сейчас. — Мадам Арнье прижалась ко мне сильнее, коснулась губами моих губ, затем поднялась и надела платье. Я сел в постели и потянулся за своей одеждой.

—

Я посмотрю, чтобы никого не было, и провожу тебя через черный вход, — сказала Изабель и добавила: — Ты не против?

—

Да-да, лучше уйти незамеченным, — согласился я.

И мадам Арнье, сделав мне знак рукой, чтобы дожидался ее, скрылась за дверью.

Я не мог представить себе, как явлюсь перед Федором Васильевичем и сообщу ему, что его супруга, Екатерина Петровна, шпионит в пользу французов и даже хранит патент Наполеона. Выходило, она уверена в том, что корсиканский недомерок будет в Москве. Но если государь император полагал, что Первопрестольная превратится для Наполеона в гибельную ловушку, то графиня Ростопчина верила в победу французов.

Я решил немедленно явиться к де Санглену, рассказать обо всем и отправиться вместе с ним к генерал-губернато

py

. Заодно придется и мадам Арнье арестовать. Пусть сластолюбивая француженка объяснит: действительно ли мигрень заставила ее отстать от мадам де Сталь или же она задержалась в Москве, чтобы потом доставить кронпринцу Швеции важные сведения?

Дверь отворилась — вернулась Изабель. Она взяла меня за руку и повела за собой. Мы пошли следом за шустрым лакеем, как видно, ее доверенным. Он провел нас к черному входу, мы вышли на свежий воздух, я увидел крытую коляску, запряженную парой лошадей, — и вдруг тяжелый удар обрушился на мою голову.

Чьи-то жесткие руки схватили меня под мышки, не позволив упасть. Я не имел сил сопротивляться и только перебирал ногами, когда меня втаскивали в крытую коляску. Откуда-то, словно из-под воды, донесся возглас кучера: «Но!» Экипаж покатил неспешно — похитители не хотели привлекать внимание чрезмерной торопливостью.

Постепенно ясность мысли вернулась ко мне. Я рассчитывал, незаметно собравшись с силами, освободиться, но противник был хитрее: не успел я прийти в себя, как оказался со связанными руками, с мешком на голове и грязной тряпкой во рту.

На протяжении всего пути похитители молчали. Судя по шуршанию, между собой они обменивались знаками. Их безмолвие производило тягостное впечатление. Я чувствовал, что столкнулся не с мелкой шушерой, а с хорошо подготовленными людьми. Изредка раздавались возгласы возницы, судя по ним, он был простым мужиком.

Поездка длилась долго. Я предположил, что мы возвращаемся из Сокольников в Москву, и позднее догадка моя подтвердилась.

Коляска замедлила ход, послышался звук отворяющихся ворот, экипаж проехал вперед и остановился. Меня вытащили из коляски и, ухватив с обеих сторон под руки, повели. Выходило, что похитителей по меньшей мере двое. Под ногами заскрипел деревянный настил, мы вошли в дом. Один из провожатых положил ладонь на мой затылок и заботливо наклонил мою голову, чтобы я не стукнулся о невидимую притолоку. Мы спускались вниз по узкой каменной лестнице. На ступенях даже вдвоем было тесно, и похитители держались сзади, положив руки на мои плечи. Ни один из них по-прежнему не проронил ни слова. И даже в самом низу, чтобы я не упал через порог, меня чуть-чуть придержали, и только когда я наткнулся ногою на возвышение, слегка подтолкнули в спину. Я шагнул вперед, быстрым движением мне развязали руки, дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Я стянул с головы мешок, вырвал изо рта тряпку и несколько раз сплюнул в темноту, стараясь избавиться от гадкого привкуса во рту.

— Вежливые какие! — Я швырнул тряпку под ноги. — Что же у графини Ростопчиной с мадам Арнье платочка чистого не нашлось?

Я повертелся по сторонам и обнаружил маленький темно-лиловый полукруг над головой — небольшое окошко, вероятно, находившееся на уровне земли. Думаю, и в дневное время света через него проникало немного.

Темнота приобрела сероватый оттенок, но по-прежнему скрадывала контур темницы. Судя по сырому, затхлому воздуху помещение было давно заброшено.

Я ощупал каменные стены узилища и арочные своды, с особенной тщательностью исследовал дверь. Рамы в проеме не обнаружилось, выходило, что замочная щеколда держалась за углубление в стене.