— Да, — продолжил директор, когда я вернул ему книгу, — если сравнивать с тем временем, то теперь у нас — рай земной! Дома современные, водяное отопление, все удобства… Лечебно-оздоровительный профилакторий для горняков… Свое подсобное хозяйство, коровы, свежее молоко — прежде всего детям и горнякам, остальное продаем населению через магазины. Люди грядки завели — свежую зелень выращивают… Стадион, Дом культуры со зрительным залом на четыреста мест — больше, чем на Первом… А если учитывать сегодняшние требования — много еще не сделано. Особенно в отношении жилья. Есть еще и бараки, и «шхуны», живут в них по-прежнему тесно, без удобств… Надо бы теплицы свои, чтоб у людей были свежие овощи, — на Чукотке это уже не в диковинку! Спортзал настоящий, каток крытый для ребятишек, потому что открытый то и дело заносит… Да мало ли!..

— Какую же систему отсчета вы предпочитаете, Леонид Ксенофонтович? — спросил я.

— Понимаю вас… Разумеется, ту, которая побуждает действовать, не стоять, так сказать, на месте, идти дальше… И мы делаем: два новых дома строим, еще одно общежитие на сорок мест, клуб начнем расширять в этом году, вот, канатную дорогу сооружаем для наших горнолыжников, своими силами… — Пивоваров кивнул на окно: там, на противоположной стороне долины, виднелся тракторный след на вершину сопки. — Но все не так быстро, как хотелось бы… Средств пока нет, мало отпускают нам средств. Недавно нас критиковали на собрании партийно-хозяйственного актива района, но критиковали даже не за эти недостатки, о которых я вам тут говорил, а именно за нерешительность, за то, что недостаточно настойчиво требуем у вышестоящих организаций эти самые средства… Обсуждали как раз книгу Л. И. Брежнева «Возрождение», там написано: «Входите решительно, требуйте твердо, вы коммунисты, а коммунист должен быть смелым». Что ж, может быть, и справедливо нас критиковали, — вздохнул Леонид Ксенофонтович, — но ведь те, у кого мы требуем, тоже коммунисты, и тоже не робкого десятка… И мы, конечно, не требуем — просим… Ну, а что касается наших людей и «героики будней», то примеров героизма, самоотверженности, трудового энтузиазма у нас достаточно! — заключил директор. — Сами увидите…

Он позвонил по телефону, и скоро пришел человек лет пятидесяти, невысокого роста, худощавый, с несколько утомленным лицом.

— Александр Петрович Куклин, главный инженер рудника, ветеран труда, в Иультине с пятьдесят шестого года, комбинат еще строился, — представил Пивоваров. И попросил: — Александр Петрович, покажите товарищу Гору…

Уходя из кабинета директора, я обратил внимание — прежде сидел спиной к ней и не заметил — на огромную друзу, никак не меньше ста килограммов. Темные, почти черные кристаллы торчали из гранитного основания во все стороны, вразброс, будто карандаши из стакана, и такие же граненые, заостренные, только небывалых размеров. Я невольно задержался — полюбоваться. «Найдена 16 мая 1978 года в блоке № 726-а», — выгравировано было на табличке, прикрепленной к подставке. Мне сказали, что это — марион, или дымчатый кварц…

— А чего ее глядеть — Гору, — пробормотал как бы про себя Куклин, когда мы вышли. — Красивого там нет ничего… Место, где вкалывают!..

Потом я привык к этой его манере: помолчать-помолчать да и выдать что-нибудь — трезво-ироническое, обескураживающее… Вообще, Александр Петрович — человек сдержанный, малоразговорчивый, и чтобы сказать о нем хоть немного, я должен забежать вперед. Несколько дней спустя, после нашей экскурсии в Гору, я прогуливался по вечернему Иультину и возле Дома культуры увидел Куклина. Народ торопился мимо него в кино, все его знали, здоровались, а он посиживал себе, дыша воздухом. Уже на правах знакомого я подсел, завел, разговор, сказал, что вид у поселка вполне городской.

— Лучше бы здесь настоящих деревенских изб понаставили, чем этих «современных» домов, — ответил Куклин. — Вон там, вдоль улицы, — неказистые такие на вид дома, с маленькими окнами строили в пятидесятых годах. У них стены — метровые, вот там — тепло!.. Потом пришла кому-то в голову мощная рационализаторская идея, метровые ни к чему да и не выгодно, достаточно двадцати сантиметров. Теперь в новых электрообогреватели круглый год включены, а все равно — холодно…

— А как вы попали на Чукотку, и вообще — стали горняком? — опросил я.

— Случайно, — сказал Александр Петрович. — Поступил во Владивостоке в Дальневосточный политехнический, закончил со специальностью — горный инженер… А институты тогда, после войны, «по призванию» не выбирали, шли туда, где стипендия больше. Кроме гимнастерки ведь ничего не было…

— Так вы воевали?

— На Дальнем Востоке только… Призвали из девятого класса. Служил, на Амуре, на границе, старослужащие-то все были на западе… Потом, полгода в снайперской школе подготовку проходил и на войне снайпером был…

— Расскажите, это интересно! — воскликнул я, имея в виду, разумеется, его военную специальность, потому что слышишь обычно от участника войны, что служил он артиллеристом, в пехоте или в танковых войсках, а вот снайпера встретишь не часто.

Но Куклин тут же меня подловил.

— Ничего интересного на войне вообще нет, — раздельно произнес он. — Да и рассказывать нечего, война-то кончилась в три недели. Девятого августа мы пошли, а второго сентября они капитуляцию подписали… А эти стали свои бомбы кидать — ну для чего, спрашивается?!

И все-таки я выспросил у Александра Петровича, что успел он заслужить в эту трехнедельную войну орден Славы — награду, которую просто так, скажем, «в ознаменование Победы», солдату не дают, а только за конкретный подвиг… В 50-м демобилизовался — не отпускали… Экстерном сдал экзамен за среднюю школу, снова пришлось — с 5-го по 10-й… Потом вот институт, потом сюда, в Иультин. Здесь уже более двадцати лет… Сейчас один, семью на материк отправил, пусть живут нормально. Чукотка, что там про нее ни говори, для нормальной жизни еще не приспособлена…

— А сами не собираетесь? — спросил я.

— Нет пока. Семью содержать надо, — просто ответил Куклин. — Своих кормить, другим помогать… Племянница вон пишет: дядя, хочу учиться, помоги… Сын сейчас заболел, осложнение тяжелое после гриппа, а уже на третьем курсе института…

Помолчали…

— Ну, а вы? — в свою очередь поинтересовался он. — Писать небось будете, восторгаться: ах, Чукотка, как все необычно!.. В аэропортах люди по месяцам живут!..

— Было дело, — признался я. — Описывал и аэропорты…

— Так это не романтика, а натуральный беспорядок! — язвительно заметил мой собеседник. — Едет горняк или другой какой северянин в отпуск, раз в два-три года, — ну, продай ты ему билет заранее, чтоб он не беспокоился! Нет, у него весь последний месяц на билет уходит, да посидит еще где-нибудь — в счет отпуска… Обратно едет, опять сидит, нервы мотает. Что за отдых?!. Я сам как-то в Анадыре Новый год встречал. Человек четыреста собралось: мы, лаврентьевцы, беринговцы… Елки с собой везли — в порту и нарядили. Казалось бы — экзотика, прямо для рождественского рассказа, а разобраться — чистейший урон предприятию. Нас на работе ждут, а мы в аэропорту бездельничаем. Добро, погода нелетная, а бывает, что и погода отличная, а бортов нет. Вот где убытки-то!.. — заключил Александр Петрович свой выпад против чукотских авиаторов, потом сразу почти прибавил, что, однако, поздно уже, пора спать, простился и ушел…

Да, разговор этот состоялся после, когда я уже немного знал Куклина, слышал о нем, а знакомство наше началось с того, что он повел меня в Гору.

…У Александра Петровича был свой шкафчик в раздевалке ИТР, мне же выдали все новое: теплое нижнее белье, ватные брюки и куртку, шерстяной шлем, каску, рукавицы, кирзовые сапоги, портянки. В ламповой перепоясались ремнями с аккумулятором, от которого отходил толстый провод с фонарем, крепившимся на каске, получили по респиратору типа «Лепесток». При входе в штольню, над глухими железными воротами, висел лозунг: «Рудник — твой дом родной! Будь его рачительным хозяином». Мы вошли в боковую железную дверь в воротах и двинулись по черному, довольно широкому тоннелю с горящими по сторонам лампочками, в свете которых поблескивали рельсы узкоколейки и тусклым желтым цветом отливала над нашими головами медная линия троллея. Мне уже приходилось бывать в шахтах на билибинских приисках, но там они в большинстве были неглубокие, метров на двадцать — тридцать, так как золотоносные пески залегали близко к поверхности, и сами горняки называли свои шахты с оттенком пренебрежения — «погреба». А на такое вот солидное горняцкое предприятие я попал впервые. Да и на шахту, в обычном понимании этого слова, оно не походило, ибо здесь «под землю» надо было подниматься… Куклин вел, поясняя на ходу в своей неторопливой манере, что Гору отрабатывают по горизонтам. Над нами, до вершины, около четырехсот метров. Вся Гора — метров шестьсот. Ниже нас — гранитный купол… Работы ведутся буровзрывным методом: бурят шпуры, взрывают, грузят руду в вагонетки и электровозом — к приемным бункерам фабрики… А когда только начинали здесь работать, проходку вели вручную: один человек бур с коронкой наставляет, другой по нему кувалдой молотит… За эти годы Гора вся дырявая стала: одних разведочных выработок пройдено километров десять, рабочих путей проложено километров двадцать. Вечная мерзлота выручает, держит, — если бы не она, на каждом шагу пришлось бы крепить… Длинная, нескончаемая будто, штольня была безлюдна и тянулась долго, почти с километр, потом разветвлялась на штреки. Работали там. Мы шли пешком, ну, а в урочные часы, на смену и со смены, горняков, конечно, подвозят электровозом. А вот и сам он засверкал, загремел нам навстречу; мы стали в сторонку, пропуская вагонетки с рудой…