Но рассказала мне Вера Иосифовна еще одну интересную вещь. Оказывается, в числе основных минералов, содержащих вольфрам, кроме вольфрамита, имеется еще шеелит, названный так в честь открывшего его в XVIII веке шведского химика Карла Шееле. «Здесь, в Горе, шеелита нет. А на соседнем участке «Светлый» — есть. И он, в отличие от вольфрамита, немагнитный, — объясняла Сумина. — То есть в нашем сепараторе он теряется в олове. Когда фабрика начала перерабатывать руду со «Светлого», перед нами встала проблема: как выделять шеелит? Долго над этим работали, наконец нашли — не электромагнитной, а электростатический сепарацией. Сделали проект, сепаратор такой уже заказан, в этом году должны получить. Это даст дополнительный процент извлечения вольфрама и ежегодную экономию — двести пятьдесят тысяч рублей!..» Я внимательно слушал Веру Иосифовну, — она рассказывала живо, увлеченно, заинтересованно — и вдруг сильное досадное чувство охватило меня. Что же получалось?! — подумал я. Там, в глубине Горы, вкалывали, искали, как лучше бурить, взрывать, как повысить скорость проходки, как эффективнее отрабатывать эти самые «пологопадающие жилы», боролись за объемы; здесь, на фабрике, тоже думали, как лучше перерабатывать эти объемы, и находили, и бились за экономию; и на «Светлом» лежала и копилась уже добытая руда, бери да отвози на фабрику, — словом, не сидел ведь сложа руки народ; и однако, мы с главным инженером стояли сейчас посреди безлюдного, тихого цеха, и никакой производственный шум не мешал нам беседовать, не надо было, как обычно в таких местах, напрягаться, кричать, вслушиваться; фабрика молчала в ожидании руды, вместо того чтобы грохотать во всю положенную ей мощь и выдавать продукцию, — и это потому, что где-то, в Москве ли, в Магадане, «вышестоящая организация» не могла выделить средства на несчастные тридцать пять километров дороги!.. Еще я попытался представить, что начинает твориться на этой фабрике в последние месяцы года, когда станет зимник и примутся возить руду со «Светлого» и когда надо будет за эти три-четыре месяца выдать почти ведь годовой план комбината — какая здесь идет тогда, наверное, денная и нощная штурмовщина! Это ли — как принято выражаться в подобных случаях — государственный подход к делу?!.

Пройдя всю фабрику, мы вышли в склад готовой продукции, и в нем наконец застали какое-то движение: тут стоял «Уралец», кран плавно нес в кузов тяжелый светлый контейнер в форме усеченного конуса, шофер наверху принимал, отцеплял стропы. «А это наш Петр Васильевич Годованец, — как-то ласково и с оттенком почтительности сказала Сумина. — Старожил нашего района, передовик труда. Когда-то возил стройматериалы для фабрики, теперь, возит ее продукцию». О Петре Васильевиче я слышал — это действительно был ветеран трассы, ездил по ней все двадцать семь лет, что она существует… Начинал еще на ЗиС-5. И первый рейс по зимнику, к Ледовитому океану, возглавлял он. Если мой знакомый, Иван Григорьевич Топор, сделал по трассе, как мы с ним подсчитали, примерно 500 тысяч километров, то Годованец пошел уже на второй миллион. Значит, более двадцати витков по экватору… О нем ходили легенды, это он на Иультинском перевале попал однажды в такую пургу, что его тяжело груженную машину чуть не сдуло в пропасть — ветром… Велик, велик был соблазн проехать по трассе с Годованцем, и я не удержался и спросил: «На Первый возьмете?» Петр Васильевич глянул сверху, — а я смотрел на него, задрав голову, и в этот короткий миг неожиданно мелькнуло во мне сходное воспоминание, как я впервые, в восемнадцать лет, попал в Сибирь, на железную дорогу, без всякой специальности, работал там «на подхвате», то есть делал, что велят, и вот так же, буквально снизу вверх, как на нечто недосягаемое, недостижимое смотрел на машинистов, водивших составы по ветке Тайшет — Лена, откуда сейчас продолжился БАМ, и так же, сверху вниз, проезжая мимо, посматривали они на меня из своих паровозных будок, только тогда, наверное, по молодости, сплошь чудилась мне в их лицах суровость и неприступность… Лицо Годованца — худощавое, с резкими чертами, в энергичных складках морщин, — тоже могло бы казаться жестким, если бы не снисходительно-дружелюбный взгляд, приветливая улыбка. Но и опять же: за этим дружелюбием и приветливостью виделось что-то… ощущалась какая-то точная, отделяющая одного человека от другого дистанция, сознающее себя достоинство… что-то было общее в его лице с лицом инженера Куклина, бригадира Хонякина, многих других, знакомых мне по Северу людей, — это было лицо человека, знающего себе цену… «Давай, сейчас загружусь и поедем», — ответил он, и я с сожалением должен был отказаться: прямо сейчас я не мог, потому что уже обещал быть вечером у старателей.

…Признаться, не очень-то я и хотел ехать к старателям, — из того немногого, что я вообще знал о них, сложилась в моем представлении примерно вот какая картина: несколько десятков расторопных мужичков, специалистов на все руки, злых на работу и азартных до больших денег, сбиваются в артель, добровольно на восемь месяцев в году ссылают себя, куда и вертолет не залетает, живут там в наспех сколоченных «бунгалах», наказав себе терпеть все полагающиеся в таких условиях лишения, и горбатят по двенадцать часов в сутки, без выходных и праздников. Ну, а остальные двенадцать — снят… И если уж на комбинате был такой разрыв, такие «ножницы» между самоотверженностью и организацией труда, то что можно было ожидать увидеть у старателей? «НОТ по принципу: Федя — надо!» — как выразился Валера Хонякин… Но Асоцкий уговорил, пообещав познакомить с интересным человеком, кавалером ордена «Знак Почета» Петром Константиновичем Коротких — зачинателем старательского дела на Иультине. «Когда-то, — рассказал Асоцкий, — Коротких, сам горняк с Донбасса, организовал здесь и возглавил первую объединенную старательскую артель». Объединенной она называлась потому, что была многолюдна и состояла фактически из отдельных коллективов, работающих на разных участках.

Впоследствии, в интересах производства, артель решили разделить на несколько самостоятельных — «Амгуэма», «Перспективная», «Арктика»… — и Петр Константинович остался председателем «Арктики». У него в артели работало семьдесят пять человек…

В «Арктику» мы и направлялись. Асоцкий и Коротких уже ждали в гостинице. Директор Пивоваров выделил свой «газик». Мы выехали за поселок, вброд перескочили мелкую Иультинку. Здесь, свернув влево, почти сразу полезли вверх по крутому склону. Это была все та же Гора — артель «Арктика» стояла как раз с противоположной от поселка ее стороны. Я поинтересовался, какой длины дорога и кто строил, — эти дорожные проблемы прочно теперь во мне засели. «Сами, кто ж нам построит? — сказал председатель. — Тут примерно километров двадцать. Два года делали». Двадцать, это значит, не намного меньше, чем на «Светлый», и дорога была настоящая, не просто вездеходный след в тундре, — прорезана и расчищена бульдозером. «У меня есть один старатель, — как бы откликаясь на мои мысли, продолжил Петр Константинович, — в поселке живет, так он тут на своем «Запорожце» проходит, да бывает, еще пятерых с собой прихватывает!» За перевалом, глубоко на дне узкого распадка, показались домики, взрытая бульдозерами земля, холмы отвалов возле промустановок. Когда спустились, Коротких выскочил из машины первым и шутливо пригласил: «Ну, не бойтесь, все комары у меня привязаны!» И тут же: «О, черт, кто их спустил?!».

По селектору председатель объявил, чтобы люди собрались в столовой, самом большом помещении, служившем одновременно и клубом. Инструктор райкома развесил на стене политическую карту мира и приготовился рассказывать о «горячих точках на нашей планете», а я попросил Петра Константиновича показать тем, временем свое хозяйство. Поскольку мы уже оказались в столовой, с нее и начали. Это был просторный зал, на столах белоснежные скатерти, вазы с тундровой зеленью. Может быть, где-то еще и имелись такие необычайно уютные и чистые столовые, но в московской системе общепита — точно, нет… Артель работала в две смены, поэтому столовая была построена с таким расчетом, чтобы в ней сразу могла разместиться вся смена, То есть примерно сорок человек. А вообще-то никакого привычного горожанину расписания: завтрак, обед, ужин, — никаких ограничивающих «часов работы» в этой столовой не существовало, в любой момент дня и ночи старатель мог прийти и поесть или просто выпить чаю. Повара, как и вся артель, тоже работали круглосуточно. «Кто там сколько раз пришел, мы не считаем, — сказал Коротких, — и отдельно ни за кем не записываем. Ну, съест он за двоих, значит, потребность такая, но за троих-то не съест?! Это все мелочи… Продукты у нас свежие: картофель, лук, молоко, колбасы, хлеб регулярно завозим из Иультина. Свой холодильник в вечной мерзлоте выдолбили, можем хранить до пяти тонн мяса. Поросят откармливаем — ко Дню металлурга…» При выходе из столовой я заметил шкафчик, набитый аккуратными рядами сигаретных и папиросных пачек. «Курево тоже артельное: кому надо — берет». Посмотрели мы затем общежитие на сорок человек: в каждой комнате стояло не более четырех кроватей, имелись отдельные сушилки для рабочей одежды, а главное, — душ, куда горячая и холодная вода подавалась по центральной магистрали от собственной водонапорной башни… «А остальные где живут?» — спросил я. — «В балка́х, — показал Коротких на десятка два балко́в ниже по склону. — Люди не все ведь захотели в общежитие, оно ведь не всякому по душе. У меня тут народ разный, с высшим образованием человек восемь. Даже свой корреспондент есть, Гена Бубнов, его хлебом не корми — дай ему писать. Недавно его статья была в «Горняке Заполярья», — о нашей артели… Он тоже в балке остался: «Мне, — говорит, — уединиться, бывает, надо, за машинкой посидеть, подумать!» Ну, у них в балках тоже неплохо: и тепло, и просторно, даже душевые себе наладили…»