…И Наукан был завешен туманом. Я все-таки немного сбился, придерживаясь своей горы, вышел левее станции, к скалистому обрыву, на котором белела выбитая каменистая тропа, ведущая к птичьему базару. Совсем по-иному, не похоже на ветер в тундре, на речки в распадках, — как-то успокоительно шумел в проливе прибой. Я пошел вдоль пропасти и, хотя прилежно всматривался и ждал, тем не менее вздрогнул, — таким невероятно громадным призраком нависла вдруг надо мной башня маяка… Через несколько минут я входил в станционный домик. Мне рассказывали, что в нем уже несколько лет никто не живет, — маяк в урочные часы зажигается и гаснет автоматически, — однако я не ожидал найти дом в таком плачевном состоянии. Не удивительны были сырость и затхлый запах, они поселяются здесь и через неделю, если не топить, — но какой-то хлам и сор в комнатах, разломанная мебель… Подвал, где помещалась котельная, был, как бассейн, до краев заполнен темной неподвижной водой. В ванной комнате — обломанные, покривившиеся трубы. В коридорчике, под дверною притолокой, сохранилась железная перекладина — она служила турником, и на нее же вешали небольшой экран, когда крутили фильмы… И на стеклянных створчатых дверях кают-компании еще лепилась одна-единственная бумажная снежинка — должно быть, от последней здесь встречи Нового года… Я поразился малым размерам кают-компании, мне помнилось, что она гораздо просторнее. Вон там, в углу, находился шкаф с журналами и книгами, — имелась, кажется, даже монография о постимпрессионизме… На окошке, выходящем на пролив. — оно тоже почему-то вспоминалось очень широким и светлым, — каждым летом начинали вызревать огурцы. Посередине стоял длинный стол, мы сидели за столом… Негромко звучала музыка, и весь уют и тепло этого дома, и гостеприимство немногих его обитателей ощущались с тем большей силой, что за окнами в это время была темень ненасытной осенней ночи, снизу, с пролива, доносился грохот волн. Или над Науканом висела огромная, низкая, по-зимнему чрезмерно яркая луна, у берега голубели торосы, искрились наметенные вровень с домом сугробы, ледяной коркой отливали склоны сопок, и прямо физически воспринималось, когда выходил постоять на крыльце, очень зримо представлялось в этой тишине, какое великое, стылое и безжизненное пространство отделяет тебя от иного мира… Но — как уже было сказано: «Где вы, снега былых времен?!» Я скинул рюкзак и мысленно поприветствовал тех, кто некогда встречал меня в этом доме.

До наступления темноты мне следовало позаботиться об ужине и ночлеге. Кают-компания более других комнат подходила для того, чтоб в ней расположиться. Кто-то притащил сюда маленькую железную печечку, кроме того здесь имелись две койки, по-барачному водруженные одна на другую, пара ватных матрасов и одинокий табурет. Тут же обнаружил я ведро, чайник, алюминиевую сковородку, а на подоконнике — несколько порядочных огарков свечей. Чего еще оставалось желать? Я сходил в угольник, наскреб угля, ножом нащепал дерева для растопки. Затем, когда в печке окончательно разгорелось, принес из ручья воды, поставил чайник. Я отметил, что начинаю вслух руководить своими нехитрыми действиями, — вещь, нередкая в одиночестве. «Так, — сказал я, — теперь сушиться». В бывшей радиорубке нашелся моток провода, я протянул его вблизи печки, развесил мокрую одежду, порадовался, что догадался захватить запасные брюки и свитер. В ожидании, пока закипит вода, постоял на крыльце. Туман над проливом был не такой густой, как в сопках, в отдалении я разглядел фонтанчики двух китов. Поближе к берегу, на воде сидела большая стая гаг. Утки расположились длинной, слегка вогнутой цепочкой, и казались поплавками одной умело поставленной рыбачьей сети. И ныряли они разом, словно связанные воедино, словно кто-то подергивал их, всех одновременно, снизу за лапки. Кормились… Когда я вернулся в дом, печка моя чадила со страшной силой и комната была заполнена дымом. Ветер за это время успел перемениться с южного на юго-восточный и задувал теперь прямо в выставленную в форточку трубу. Примерно с час я экспериментировал, пытаясь так и эдак развернуть колено трубы, потом сообразил просто перетащить печку к другому окну, — на пролив. Пока я с нею возился, пока проветривал комнату, стемнело, так что ужинал я при свечах… Перед сном — еще раз на крыльцо, посидеть, покурить. Юго-восточный ветер отогнал туман поглубже в сопки, в небе над Науканом проступили редкие звезды, обозначились линии окрестных вершин. Невидимый мне из-за крутизны уходящего вверх склона, светился маяк. Внизу, во мраке, нельзя было различить ни берега, ни волн, — только вскипающую и опадающую полосу пены. Было 30 августа. Именно в этот день и примерно в это же время, ровно четырнадцать лет назад, мы прошли где-то тут, вдоль берега, на вельботе. Я тогда впервые ехал в Уэлен и вообще — на Чукотку. Была такая же непроглядная ночь, ветер и дождь, крупная волна. «Наукан!» — сказал сидевший на руле эскимос. Я высунул голову из-под брезента и ничего не увидел, кроме слепящего огня маяка, вознесенного над нами, казалось, на чудовищную высоту… А сейчас я сам смотрел в море с этой высоты. Здесь был предел, конечная земля, дальше идти было некуда. Круг замкнулся. Мне нечем было отметить это событие, кроме как получше набить трубку… Потом я отправился спать. В комнате стало сухо и тепло. Малиновым пятном отсвечивал в темноте раскалившийся бок печки. Я подбросил еще угля, забрался, как на полати, на верхнюю койку и вытянулся с блаженным чувством. Накат, судя по нарастающему гулу, усиливался…

Что еще?.. Наукам в эти дни словно отгородился от всего мира. Не показывались острова Диомида, ни тем более Аляска, открыты были только склоны гор, подступающих к селению с трех сторон, ближние береговые утесы да небольшой кусочек Берингова пролива. А дальше — сплошная облачность, мгла. Однажды с вертолета мне привелось наблюдать, как это выглядит сверху: все пространство моря и тундры, от Мечигмена до Уэлена, было залито солнцем, и лишь Дежневский массив окутывали плотные, недвижные, наколотые на вершины облака… Ветер к утру повернул снова. Волны, разыгравшиеся за ночь, успокаивались, катились с юго-востока длинными пологими валами. И, не дожидаясь, пока они утихнут окончательно, наперерез им, с северо-востока, слабой линией уже обозначалась новая волна, и пролив казался заштрихованным крест-накрест, в косую клетку. Вчерашние киты не ушли, все так же ходили вдоль берега… С утра я бродил по окрестностям. Поднялся сначала к маяку, постоял там, возле бронзового Семена Дежнева. Затем навестил Наукан. С тех пор как я видел его в последний раз, более десятка лет назад, он не изменился. Разбросанные по склону жилища, обвалившиеся мясные ямы, потрескавшиеся, выщербленные китовые столбы над обрывом. Вся округа заросла высокой, по колено, травой. Жилища стояли раскрытые — одни стены; крыши из моржовых шкур люди, переселяясь, увезли с собой. Стены, особенно в основании, были выложены из огромных камней, — не в одиночку ворочал человек такие глыбы. Я заходил внутрь этих круглых каменных оград, — всякое опустевшее жилье, брошенная за ненадобностью рухлядь вызывают грустное чувство. На что только не натыкался взор: старое деревянное прямоугольное блюдо, длинная костяная игла, изогнутая веточка оленьего рога для выбивания снега из меховой одежды. И тут же: механизм будильника, жестяная, с двойной крышкой, коробочка из-под чая, позеленевший винчестерный патрон, облупившийся эмалированный таз, колесо швейной машины. И опять — древний каменный жирник, «паник», по-эскимосски… Бедно все это теперь, убого. А ведь и здесь много веков жили сильные, бесстрашные и мудрые люди, — жили в ладу с неприветливым морем, мрачными скалами, умели оборониться от врагов, любили друг друга, слагали песни… И кто-то, было дело, трудился над этим увесистым каменным светильником: выскребал и шлифовал овальное углубление, оставлял специальную перегородочку, чтобы отделять жир от мха, продалбливал в ней отверстие. Сколько времени затратил мастер, сколько времени годился бы еще этот жирник?.. И вдруг, стоя посреди этого запустения, осознаешь, что раздумывать здесь о времени — уже поздно, времени подвластна жизнь, а Наукан принадлежит теперь одной вечности, и эти стены будут существовать столько же, сколько эти горы…