— Сережа, ну я пойду тогда, что ли! — крикнула модель Люда, не меняя бесстыдной позы.
— Конечно, Людочка, — отозвался от плиты Сергей. — Ко мне старый друг пришел, ты уж извини.
Люда неторопливо, как-то уж очень тщательно стала одеваться, периодически исподтишка поглядывая на Максима, сидевшего напротив, а ему было неуютно в присутствии одевающейся незнакомой женщины. Наконец, она оделась и, махнув на прощание рукой, ушла.
— Твоя бывшая жена пропала, — сказал Сергей, наливая кофе в маленькие чашечки.
— Ее мать ко мне приходила, — сказал Максим. — Скоро ведь День всех влюбленных.
— Да, да… влюбленных, — рассеянно повторил Сергей. — Я слышал, ты женился. — Максим кивнул. — Я вообще черт-те что слышал. Прибегала Марина, говорила какие-то странные вещи о твоей избраннице, катастрофа. Я не понял даже — врет, свихнулась от горя или навыдумывала себе.
— У нас все вполне серьезно, — ответил Максим, помешивая ложечкой в чашке с кофе. — Я женился по любви и не жалею об этом. Но давай лучше не будем на эту тему.
— Ну не будем, так не будем. Слушай, а подари своей новой жене картину мою на День всех влюбленных. Я тебе по дружбе недорого.
— Нет, у меня другой подарок.
Сергей закурил, встал и прошелся по комнате до окна, потом снова сел напротив Максима.
— Слышал я, что она, ну жена твоя новая, такая… ну как бы это сказать…
— Ну да, она полная, — сказал Максим как-то безразлично. — Ты это хотел знать? Здесь Марина совершенно права, в Матильде сто сорок девять килограммов. Но, видишь ли, это такая женщина, которая открыла мне много нового в этом мире. Того, например, что я не знал никогда и не узнал бы и жил, а потом умер. Она открыла мне вкус к жизни. Ты знаешь, я ведь теперь очень люблю людей. Я понял, что любовь к людям и к человечеству в целом это самое главное в жизни всякого человека. А зачем я жил целых тридцать восемь лет, теперь я не знаю. Мне кажется, я прожил их зря.
— Чего-то ты брат непонятно изъясняешься.
Сергей снял берет, бросил его на стул, сделал глоток кофе, глубоко затянувшись дымом, встал и подошел к окну. Секунду постояв, пошел к двери, потом, развернувшись пошел обратно к окну. Максим безразлично, не поворачивая головы, одними глазами следил за своим другом, совершающим променаж по мастерской. Он знал эту его странную привычку.
— Кроме того, что она научила меня любить людей, она открыла для меня вкус к еде. Не тот примитивный прием пищи, к которому привыкло большинство людей, а тот который приносит истинное блаженство.
— Катастрофа, чревоугодие — вот радость! — бросил походя Сергей. — Всегда не понимал обжор.
— Чревоугодие, тем более обжорство, не имеет с этим ничего общего, — возразил Максим, поднеся чашечку с кофе к носу, понюхав и поставив на место. — Вот попробую объяснить на простом примере. Есть инстинкт размножения, а есть изощренный секс с применением разных там приспособлений, экспериментированием. Это ведь не просто заштампованный набор движений.
— Ну-у… Секс ты с едой не равняй. Секс — это высшее удовольствие, ведущее к блаженству. И выше его, пожалуй… — Сергей на секунду остановился и задумался. — Только смерть. Пожалуй, оргазм это и есть маленькая смерть. Да, пожалуй, микро взрыв в человеке на грани со смертью.
Кажется, эта мысль ему очень понравилась, он цокнул языком и вновь решительно двинулся в путь по мастерской. Неутомимость, с какой он вышагивал ежедневно по восемь километров, всякому впервые оказавшемуся у него в мастерской казалась сначала болезнью психики, но к которой скоро можно было привыкнуть.
— По сути, голод развивался теми же путями, что и половой инстинкт, — продолжал Максим. Он вынул из кармана серебряный портсигар и, достав из него сигарету, закурил. Теперь он курил только определенный сорт сигарет, привозимых из Непала, и не чаще, чем пять раз в день, чтобы не притуплять вкусовые ощущения. — Половой инстинкт, развиваясь в сторону изысканности и изощренности, со временем превращается в секс, а чувство голода не просто в его удовлетворение любыми способами, а в кулинарию — искусство приготовления пищи и культуру ее поедания, а голодный дикарь — в утонченного гурмана — любителя изысканных блюд.
— Любовь и голод правят миром, — в задумчивости процитировал Сергей, проходя мимо.
— Совершенно верно. Люди даже не предполагают до какой степени это так. Но я скажу тебе сейчас одну вещь, которая возможно покажется тебе странной с первого взгляда, но отнесись к моим словам серьезно.
— Катастрофа! Ну, ты давай говори, чего тянуть, — поворачивая у окна в обратный путь, воскликнул Сергей. Он сделал последнюю затяжку, подойдя к столу, раздавил в пепельнице бычок и взял новую сигарету.
— В это наверное трудно поверить, — Максим снял очки, посмотрел стекла на слабый дневной свет, через стеклышки он увидел силуэт человека, стоящего за окном. — Максим надел очки, встал и, обойдя круглый журнальный столик, подошел к окну. Там никого не было.
— Что ты там увидел? — спросил Сергей, проследив за его взглядом.
— Мне показалось, что за окном кто-то стоял, — в задумчивости проговорил Максим. — Ведь явно стоял.
— Это вряд ли. Чтобы туда попасть, нужно перелезть забор с колючей проволокой. Раньше ребятишки все время лазили модели смотреть, катастрофа, так я забор колючей проволокой обтянул, теперь никто не рискует.
— Не рискует? — с сомнением повторил Максим.
— Так что ты хотел там рассказать? Во что поверить трудно?
Максим вновь уселся на диван.
— Так вот, — продолжал он, временами поглядывая на окно. — Если половое влечение достигает своего апофеоза и высшей своей точки в момент оргазма, если партнеры испытывают друг к другу не только физическое, но и духовное влечение — любовь, то прием пищи достигает своей высшей точки только тогда, когда поедается хорошо, — для убедительности Максим поднял указательный палец. — Подчеркиваю, очень хорошо, по особым рецептам приготовленное духовное существо, к которому испытываешь любовь. Это и есть высшее наслаждение для самого утонченного гурмана.
Сергей стоял перед Максимом и смотрел прямо ему в глаза, во рту дымилась сигарета.
— Катастрофа! Ничего не понял, — проговорил он, не вынимая сигарету.
— Ты все прекрасно понял, — улыбнулся Максим. — И все расслышал верно. Высшее наслаждение в каннибализме.
— Есть человеческое мясо! — Сергей изумленно глядел на друга. — Человечину… Фу!.. Это же вредно для здоровья, — он вынул сигарету изо рта и с ненавистью раздавил ее в пепельнице, будто ядовитого гада. — Дикость! На это способны только дикари, стоящие на низшей ступени развития.
— И совсем даже нет, — Максим закинул ногу на ногу, помахал перед лицом ладонью, разгоняя дым от сигареты Сергея и затягиваясь своей, чтобы не мешать с другим табачным запахом. — Ошибочное мнение. Каннибализм всегда был распространен во всем мире. Это не дикость, это изысканность вкуса. Дикость — есть людей от голода и приготовленных как попало.
— Ну, это ты, брат, хватил! — Сергей вопреки обыкновению перестал ходить, уселся напротив Максима и залпом допил свой кофе вместе с осадком. — По твоему сейчас люди напропалую друг друга поедают, как дикари какой-нибудь Амазонии из племени Вари, а мы этого не замечаем. Ужасы ты какие-то рассказываешь.
— Ну, иносказательно говоря, "едят" своих сослуживцев. Даже без соли и перца.
— Так ты в этом иносказательном смысле? — с сомнением проговорил Сергей.
— Не совсем так. Это теперь выражение "съесть сослуживца" или "съесть начальника" носит иносказательный характер. Раньше было не так. Раньше каннибализм процветал во всех слоях населения и не считался чем-то удивительным или постыдным.
— Когда раньше?! — воскликнул Сергей. — Почему в книгах об этом не писалось?
— Писалось об этом много, только книги эти были уничтожены.
И рассказал Максим своему другу, будто…
Глава 8
Гибель культур
…история хранит много тайн. Одной из самых удивительных загадок нашей планеты является исчезновение народов. В разные времена на земле без видимых причин вдруг исчезали целые народы. Это не были малочисленные слабые племена, порабощаемые и вымирающие от болезней, это были могучие народы, армии которых насчитывали сотни тысяч воинов. Обнаруженные археологами развалины городов поражают совершенством архитектуры, их украшения изумляют точностью и изяществом исполнения. Это были высокоразвитые культуры: не знавшие поражения скифы, территории которых простирались от Черного моря до Китая — их орды покрывали всю землю до горизонта, когда они шли в бой, викинги и хазары, тюрки и ацтеки, печенеги и инки. Всех их в разные века будто слизнуло с поверхности земли.
Куда ушли эти народы? Куда они унесли тайну своего исчезновения?
Уже два века среди ученых-историков бытует на этот счет одна любопытная гипотеза…
Люди прошлого еще до христианского периода далеко не во всем походили на нас, людей современных. У них имелись свои вкусы, свои пристрастия, своя мораль, поэтому нет ничего удивительного в том, что употребление в пищу человеческого мяса считалось у них делом обычным.
Конечно, в пищу человеческое мясо использовалось в основном в голодные годы неурожаев, когда от недоедания вымирали целые селения, но у большинства народов употребление в пищу поверженных врагов считалось высшим символом доблести и поощрялось правителями. Употребляя врагов в пищу, победители считали, что все хорошие качества врагов переходят в них, от чего они становятся сильнее, хитрее, умнее. Глаз врага давал хорошее зрение, ухо — слух, прибавлялись ум и интуиция — воин уже заранее чувствовал опасность. Он становился непобедимым. И чем больше врагов употреблялось в пищу, чем были они знатнее и умнее, тем воин становился неуязвимее, принимая в себя их качества. У женщин улучшалась кожа, разглаживались морщины, они становились стройнее и привлекательнее. В походах случалось, воины одного племени убивали друг друга ради какого-нибудь сановного мертвеца. Захватывались новые территории, страны расширялись с каждым новым походом, поглощались новые враги, — воины-завоеватели становились все сильнее. Казалось, этому не будет предела, и они покорят весь мир. Но опасность подстерегала, откуда не ждали.
Ни один народ не в состоянии вынести постоянной войны. Чтобы набраться сил для нового похода, нужен отдых. И тут оказывалось, что всякий кто отведал человеческого мяса, не может уже остановиться в своем пагубном влечении.
И эта страсть сильнее, чем любая другая, сильнее, чем страсть к вину, наркотику, даже сильнее инстинкта размножения. Это даже не страсть, это объединение, высшее проявление любви. Так что и после военного похода начинался внутриплеменной каннибализм. Человеколюбивые воины уводили подальше из города детей своих, а потом и жен, жгли костры и пропадали там по неделям… а после уже за чужими возвращались. Сбивались в стаи каннибалы и блуждали вокруг городов и лагерей, выискивая добычу. Народ редел, исчезая в желудках своих же соотечественников, и горе тому правителю, который не спохватился вовремя и каленым железом и лютыми казнями не изничтожил в своем народе пагубной страсти.
Кроме всего, от употребление мяса этого в пищу люди болели. Страдали они от загадочных болезней, название которым дали только в XIX веке, — болезнь Крейтцфельда-Якоба и таинственная мало изученная даже в наши дни болезнь Куру.
Так бесследно переваренные желудками завоевателей, а потом поглотившие и сами себя исчезли десятки славных народов, населявших некогда Землю. После них остались развалины прекрасных городов, изумительные украшения из золота и меди, говорящие о высокой культуре съеденного народа.
В более поздние дохристианские времена власти многих стран мира боролись с каннибализмом всеми доступными методами. Тому были серьезные причины. Многие страны буквально обезлюдели от проделок людоедов, казна скудела. В Европе каннибалам отрубали голову, в России четвертовали, в Китае варили в масле… Казни производились принародно, дабы отбить охоту к человекоядству. Но каннибалы не сдавались. Они уходили от своих домов, собирали банды лихих людей и блуждали вокруг городов, нападая на проезжих не столько ради наживы материальной, сколько ради удовлетворения своей пагубной страсти. Победить это было трудно. Даже тяжкие болезни их не останавливали, поэтому у многих народов распространилось табу на еду. В списке запрещенных продуктов были и люди, кроме умерших своей смертью. Со временем табу ужесточилось.
С приходом христианства само упоминание о каннибализме было запрещено. Человекоядцам придумывали ужасные полусказочные имена, чтобы окончательно искоренить это зло — вурдалак, оборотень, волкодрак, баба-яга, вампир. Все эти сказочные персонажи были придуманы для того, чтобы дать сказочное имя каннибалам, внедрить в сознание, что на такие поступки способны только придуманные злодеи или покойники из другого мира, а никак не добропорядочные, благонадежные граждане. Книги, повествующие о каннибализме, кулинарные рецепты, советы молодым хозяйкам, средства к уменьшению расходов в домашнем хозяйстве как еретические и особо опасные преданы огню. Пережили гонения на каннибализм только некоторые русские и немецкие сказки (например, собранные братьями Грим) и некоторых других народов. В них сохранились упоминания об обычной практике каннибализма. Произошло это по причине изустной передачи сказок, а когда их записывали в 17–18 веке, о каннибализме уже было сформировано негативное мнение.
Так был установлен контроль над каннибализмом. И теперь то, что в древности было делом обычным, что делали родственники, соседи, знакомые, нам людям цивилизованным представляется самым страшным и чудовищным явлением. Со временем люди стали другими, более нежными.
В языке многих народов мира сохранились следы прошлых пристрастий далеких предков. Из глубокой древности идет сравнение человека с пищей с тех пор, когда не был еще установлен контроль над каннибализмом, и люди необдуманно и бесконтрольно употребляли в пищу себе подобных, например: "у тебя щечки, как персики", "красный, как рак (помидор)" и многие другие. "Мой поросеночек" — так и сейчас называют нравящихся людей. Раньше это применялось только к людям, вызывающим аппетит. "Так бы тебя и съел!" — высшая форма восторга. Или: "мой сладенький, моя сладенькая" — здесь незамаскированно говорится о сладости человеческого мяса. И многие-многие другие. Акт каннибализма не только наслаждение вкусом, но и видом, запахом и самое главное — духовное единение. Чего стоит одно только предложение руки и сердца.
Поцелуи влюбленных, поглаживание, покусывание… — это живущее в каждом человеке стремление к полному, абсолютному обладанию — поглощению своего возлюбленного. Сам половой акт является в данном случае временной заменой акта каннибализма, но через некоторое время партнеров вновь тянет друг к другу. Они не могут жить друг без друга, и они подменяют стремление к поглощению иллюзией, временным слиянием тел. Но, совершив каннибалистический акт, они могли бы быть вместе, они не потеряли бы друг друга, они были бы вместе до конца дней. У кого не возникало желания хотя бы раз в жизни съесть хорошенькую женщину?..