— Если то дело недолгое…, - начал, было, Федя, но, увидев смешливые огоньки в серых глазах учителя — замолчал.

— Ну, не знаю, — протянул зодчий, — Бориса Федоровича на Москве нет, а без его разрешения, я отсюда снимать никого не могу.

— К нам патриарх должен той неделей приехать, — вскричал монашек. «Деньги-то казенные на церковь потрачены были, что ж мы скажем ему!

— Да уж понятно, что не своим золотом платили, — сочно проговорил зодчий. «Сие меня даже вот настолько, — зодчий показал пальцами в воздухе, — насколько, — не интересует, мне башни строить надо, а не крыши чинить».

— Дожди могут пойти, — задумчиво сказал Федя, глядя в чистое — без единого облака, — небо.

«Хороша у вас обедня тогда будет — с лужами на полу, то-то патриарх порадуется».

— Мы заплатим! — умилительно сказал монах.

— Да это понятно, что заплатите, — остановил его зодчий, — вот сейчас и поговорим — сколько».

Когда монашек, вытирая со лба пот, побрел в сторону Красной площади, Федор Савельевич ухмыльнулся и сказал: «Вот так с заказчиком говорить надо, учись, тезка, сие в нашем деле тоже важно. Что у тебя с башней?».

— Ничего, — хмуро ответил Федор, и, наклонившись, подобрав, брошенное кем-то ровняло, зло проговорил: «Увижу, кто оставил — руки выдерну».

— Бери-ка ты рабочих и давай туда, на Бережки, — приказал Федор Савельевич. «Голову там проветришь, может, что и получится потом».

— Ничего не получится, — юноша все вертел в руках ровняло. «Я ее вижу, а начертить — не могу. Уходит она, Федор Савельевич, ускользает. Как будто вода сквозь пальцы течет».

Зодчий вздохнул и похлопал Федю по плечу. «Вот и давай, иди на Воздвиженку, попарься, поешь, как следует, а с утра — отправляйся на Бережки. Рабочих я туда пошлю, тако же и кирпич с досками».

Федя потянулся — будто медведь повернулся в берлоге, и, подергав себя за рыжие, покрытые белесой каменной пылью, кудри, сказал: «Напьюсь сегодня, вот что».

— Ты ж уже напивался, я помню, — усмехнулся зодчий. «Не помогло». Федор Савельевич посмотрел на юношу — задумчиво, и вдруг сказал: «Была б зазноба у тебя, — к ней бы отправил».

Юноша усмехнулся. «Ну, можно сходить, конечно…»

— Нет, — зодчий отмахнулся, — не к срамным девкам, хотя, оные, конечно, тоже никогда еще лишними не были. К настоящей.

Федя только покраснел и что-то неразборчиво пробормотал.

— Ну, вот поедешь туда к Покрову и посватайся, — подтолкнул его зодчий. «Она ж вошла в года, говорил ты мне».

Юноша горько улыбнулся: «Да не пойдет за меня Лизавета, что ей, в избе, что ли, на нарах жить? Это я — мужик, а она боярская дочь, к роскоши приучена.

Мы же с вами, как тут закончим, в Смоленск поедем, там палат не заведено. Это тут, на Москве, Воздвиженка есть, а если я еще, где потом строить буду? Даже и думать о сем не хочу, — он решительно натянул шапку и протянул зодчему руку: «Все, посмотрю завтра на дыру ихнюю, думаю, до конца недели управимся-то. Может, вы и правы, отвлекусь хоша от башни этой, — юноша хотел добавить крепкое словцо, но сдержался.

Федя вышел на Чертольскую улицу, и пробираясь между всадниками и возками, повернул наверх, вдоль ручья, в котором бабы полоскали белье. На полпути он остановился, и, посмотрев вокруг, сказал: «А, ладно, все равно в мыльню идти!», — заглянул в знакомый кабак.

Внутри было пусто, целовальник подремывал, уронив голову на стол.

— А что, — сказал Федя весело, присаживаясь рядом, — где гости-то? Я смотрю, немноголюдно у тебя-то, Никифор Григорьевич.

— Федор Петрович! — обрадовался целовальник. «Давненько! Дак сейчас снедать зачнут, не протолкнуться будет. Я уж думаю второго подручного нанимать, а то мой мальчишка упаривается бегать-то, еду разносить — тут лавок вокруг много, все есть хотят. Опять же вона — стрельцы тут рядом, Колымажный двор — им тоже всем обед отнести надо».

Федор смешливо потер покрытый рыжей щетиной подбородок, и спросил: «А что Пелагея Ефимьевна, отдыхает, небось? Она так рано не встает, знаю я».

— У нее вчера какой-то с Немецкой слободы был, — усмехнулся целовальник, — они ж семейные все, домой торопился. Но заплатил как надо, а, то б он у меня до Яузы своей не добрался бы».

— Ты вот что, — велел Федор, — бутылочку мне наверх дай с собой, ну и пирогов, может, каких, коли свежие они, потом принеси.

— Конечно, — уверил его целовальник и остановил руку Федора, что потянулась за серебром.

«Даже и не думайте, Федор Петрович, вы у нас всегда гость желанный. Сие честь для нас, сами знаете, Федор Савельевич тако же нас навещает».

Федор взял за горлышко запотевшую — только из ручья, — бутылку водки, и, поднявшись наверх по узкой, темной лестнице, чуть постучал в деревянную дверь.

— Ну, кто там еще? — раздался сонный, недовольный голос. «Раз выпало счастье до обедни поспать, и то мешают».

— А ты открой, да посмотри, — улыбнулся Федор, прислонившись к бревенчатой стене.

Пестрядинная занавеска отодвинулась, и Пелагея, — в чем мать родила, прикрытая только черными, до пояса, растрепанными волосами, зевая, сказала: «Истинно, вот уж редкий гость».

Федор, выбив пробку, отхлебнул и сказал: «Говорят, Пелагея Ефимьевна, у тебя к оному закуска есть».

— Забыл уже? — девушка, улыбаясь, потянулась, и Федор, припав губами к ее шее, проговорил: «Я что пониже тоже давно не пробовал. Пойдем, — он потянул ее в сторону широкой, с измятой, еще теплой постелью, лавки.

Пристроив ее сверху, он вдруг усмехнулся, и, закинув руки за голову, пообещал: «Если не будешь лениться, потом на спину уложу».

Пелагея, закусив губу, подвигалась и сердито сказала: «В тот раз ты мне лавку сломал, медведь».

— И поправил тако же, — рассудительно заметил Федор, кладя руки на ее маленькую, острую грудь, наклоняя девушку к себе поближе.

В огромной, с низким, золоченым потолком, палате, были раскрыты окна, и с кремлевского двора доносилось курлыканье голубей. Царица Ирина Федоровна воткнула иголку в напрестольную пелену с ликом Спаса и вдруг подумала: «А был бы тут Митенька, веселее было бы. Хорошо, лето еще, а зима настанет — только и сиди у печки, с кошкой на коленях, да сказки слушай».

Она внезапно вспомнила ту давнюю, морозную ночь, когда Иван Васильевич в первый раз пришел к ней, и, наклонившись к пяльцам, украдкой приложила к горящей щеке прохладный шелковый рукав сарафана.

Лиза искоса посмотрела на красивое, спокойное лицо государыни, и, вздохнув, продолжила вышивать — тонкими, аккуратными стежками.

— Уж скоро должны и вернуться Борис Федорович с женихом твоим из Углича, — прервала молчание государыня. «Рада ты, должно быть, что замуж выходишь?».

— Рада, царица-матушка, — тихо ответила Лиза.

— Ну да, князь Василий Иванович, хоша и в опале был, однако сейчас опять — в милости государевой, благодаря брату моему, — наставительно сказала Ирина Федоровна. «Так что ты, боярышня, Борису Федоровичу благодарна, быть должна — хоша ты и кровей хороших, и не бесприданница, однако ж, в Угличе сидя, такого б мужа тебе не найти было.

— Буду молиться за здравие Бориса Федоровича, — перекрестившись, ответила Лиза, — тако же и за царя Федора Иоанновича, и за вас, государыня, дай вам Господь долгой жизни и чадородия.

Ирина посмотрела на блестящие, пышные, украшенные жемчужным венцом, косы девушки.

Ничего не ответив, царица поджала тонкие губы.

«Эта рожать каждый год будет, — зло подумала царица, — вон, молодая какая. А мне тридцать пять следующим годом». Она поднялась и Лиза, опустив глаза, тут же встала.

— К обедне звонят, — сухо сказала государыня. «Опосля оной потрапезуем, и Евангелие мне почитаешь».

Лиза низко, поясно поклонилась, и царица, покачивая стройной спиной, вышла из палат.

Девушка чуть вздохнула, и, подойдя к окошку, взглянула на глубокое, синее, летнее небо.

Над Красной площадью чуть поблескивали купола Троицкой церкви, и Лиза поежилась, вспомнив матушкины слова.

— Не сегодня-завтра они из Углича вернутся, — горько подумала девушка, и, оглянувшись, подняв подол сарафана, прикоснулась к кинжалу. «И что тогда, — Лиза присела на широкий каменный подоконник, — под венец с ним вставать? Да никогда в жизни! Мне же матушка рассказывала про маму мою — как ее за не любимого, выдали».