— Иринушка, — Федор Иоаннович повернул голову на звук открываемой двери, и попытался встать, опираясь на посох. Белая кошка, что нежилась у него на коленях, недовольно мяукнула, и вцепилась когтями в расшитую золотом ферязь.

Ирина увидела слезы на лице мужа и спокойно сказала: «Что такое, государь? Случилось что?».

Федор поднял слабую, уже морщинистую руку с грамотцей: «Борис Федорович гонца из Углича прислал — преставился царевич Димитрий Иоаннович, волей Божией помре, — царь перекрестился и заохал: «Горе, какое, Иринушка, пойду, помолиться за невинного младенца, за брата моего единокровного».

— Иже да упокоит Господь душу его, — Ирина перекрестилась, и, подождав, пока за царем закроется дверь, оглядев с головы до ног гонца — ражего парня в невидном, потрепанном кафтане, спросила: «Борис Федорович еще одну грамотцу прислал, в тайности?».

— Государыня, — гонец поклонился и протянул ей письмо с печатью Годуновых. Ирина, сломав длинными пальцами воск, пробежала строки, и протянула: «Ах, вот как…»

— Сходи-ка к брату моему двоюродному, Годунову Ивану Васильевичу, — велела царица, — в приказ Стрелецкий. Пущай берет два десятка воинов и сюда, в Кремль отправляется, дело у меня до него есть.

Парень, земно поклонившись, вышел, а Ирина, с тоской посмотрев напоследок на его широкие плечи, постучала краем грамотцы по низкому, укрытому бархатом столу. «Ну, — она вдруг усмехнулась, — недалеко ты у меня убежишь, Лизавета. Брат твой на плаху ляжет, а тебя Шуйский плетью изобьет, и в палатах своих запрет.

— А мать ваша…, - Ирина отложила грамотцу и откинулась на высокую спинку кресла, — хоша бы сдохла она, волчица. Никогда я ей не доверяла, слышала я про сих Вельяминовых — к ним едва спиной повернешься, они в оную кинжал воткнут, и сделают вид, что так и было».

Царица глубоко вздохнула и потрещала костяшками. «Ну, теперь, как умер Димитрий царевич, так можно и детей рожать — более никто у них трона не оспорит. И не придурков, как Федя, а здоровых сыновей. Вот сейчас Борис вернется, и начнем».

Ирина закрыла глаза и почувствовала на лице луч теплого, утреннего солнца. Внизу, на дворе, щебетали воробьи, с Красной площади доносился скрип возов, людской гомон. Она, зевнув, разнежившись, сказала: «Славно-то как!»

— Федор Савельевич, — озабоченно сказал десятник, — снизу кричат что-то.

Зодчий перегнулся через перила лесов и увидел, как человек в сером, будничном стрелецком кафтане, машет ему рукой. Маленький отряд — с десяток воинов, — с бердышами, вскинутыми на плечо, входил на двор.

— Явились, — процедил Федор Савельевич, и, обернувшись к десятнику, велел: «Ежели что — он сегодня утром в Новгород уехал. Зачнут на лесах искать — препятствий им не чинить, но и помогать не надо». Десятник только улыбнулся, — тонко, — и кивнул головой.

— Федор Савельев ты? — резко спросил начальник отряда, подняв голову — зодчий был выше его.

— Государев зодчий, Федор Савельевич, по прозванию Конь, — хмуро ответил мужчина. «А что надо-то?».

— Боярин Федор Петрович Воронцов-Вельяминов здесь обретается? — стрелец все рассматривал леса.

— У нас тут бояр нетути! — крикнули сверху, — издевательски. «У нас тут руками работать надо, на сие они не способны! А ну посторонись! — деревянная бадья опасно закачалась, и стрельцы едва увернулись от потока нечистот.

Начальник покраснел и угрожающим шепотом спросил: «Это что еще?».

— Дерьмо, — ответил Федор Савельевич. «Люди с рассвета до заката на лесах работают, до нужного чулана не набегаешься-то всякий раз. А Федор Петрович в Новгород уехал, вчера еще».

— Зачем это? — поинтересовался стрелец.

— Откуда ж я знаю, — пожал плечами зодчий. «Может, в Софийском соборе помолиться хочет, а может, зазноба у него там завелась, парень молодой».

— Ты смотри, холоп, — стрелец потянулся за саблей, — ты, видно, давно в монастырской тюрьме не сидел. Сейчас отправим тебя туда гнить, до скончания дней твоих.

— Ну, тогда сами Белый Город и достраивайте, — пожал плечами зодчий, и, развернувшись, пошел обратно к лесам.

— Если ты его прячешь тут где-то, — рванулся за ним стрелец.

— У меня тут почти десять верст стены одной, — ответил ему зодчий, поднимаясь по лестнице.

«И башни еще. Как раз сейчас искать зачнете — к Успению закончите».

Стрельцы рассыпались по лесам, но, увидев тонкую, хлипкую жердочку, что вела на самый верх, замялись.

— Сие просто, — смешливо крикнули им, — главное — вниз не смотреть.

Начальник отряда, было, попытался взобраться по набитым на жердь перекладинам, но первая, же хрустнула под его весом и разломилась надвое.

— Ничего, пост скоро, — захохотали рабочие. «Похудеете, ваша милость!».

Стрелец плюнул, и, вытерев пот со лба, прокричал: «Ну, смотрите у меня!».

Зодчий проводил глазами отряд и тихо сказал десятнику: «Завтра вернусь, присмотри тут, чтобы все в порядке было».

— Так, а что с башней-то, — спросил тот. «Обычную делать будем, или ту, что Федор Петрович придумать хотел? Не получается она у него что-то».

— Получится, — уверенно сказал Федор Савельевич, и, легко сбежав с лесов, пошел в сторону Китай-города.

— Я вам тут прибрала немного, — смущаясь, выжимая тряпку, сказала Лиза. Она была в простеньком сарафане из пестряди, короткие кудри — прикрыты платочком.

— По дороге купили кое-чего, — угрюмо сказал Федор. «Не в кафтане ж мужском венчаться.

Только для сего, Федор Савельевич, — помощь нужна ваша будет».

— Ну, рассказывай, — велел зодчий, и разлил водку по стаканам. Федя выпил, и, захрустев луковицей, ухмыльнулся: «Вот что я придумал».

— Неплохо, — протянул зодчий, выслушав. «Ну, идите с Лизаветой на Бережки, а я возьму кое-кого в помощь себе — и за вами. Стрельцы уже нас навещали — искали тебя».

Лиза, выливавшая грязную воду на двор, обернулась и ахнула.

— Сказал я, что нареченный твой в Новгород уехал, — рассмеялся Федор Савельевич. «И вы тако же — ночь тут, у меня, в избе будете, я там, на Бережках посплю, а на рассвете — уходите».

— Куда идти-то нам? — испытующе взглянул на него Федор.

— Есть у меня человечек знакомый в Смоленске, проведет вас в Польшу, — Федор Савельевич вздохнул. «Языки знаете, не пропадете там».

— Ну как же это, Федор Савельевич, — вдруг, горько сказал Федя. «Моя же это страна, я строить тут хочу, со времен стародавних предки мои ей служили, а я получается — бегу отсюда».

Зодчий обвел глазами чистую избу, и, помолчав, ответил: «Доблесть не в том, Федя, чтобы умирать, а в том, чтобы жить, и делать то, что должно. А сейчас должно тебе о Лизавете заботиться, — он понизил голос, — или потерять ты ее хочешь?

Федя краем глаза взглянул на девушку, что аккуратно раскладывала вдоль стен кипы чертежей, и ответил: «Лучше пусть я погибну, чем хоша пальцем единым кто ее тронет».

— Ну вот, — Федор Савельевич чуть подтолкнул юношу. «А уляжется все, — сюда и вернетесь, коли захотите».

С Москвы-реки тянуло прохладой, и митрополит облегченно стер с лица пот.

— Ну как же это, Федор Петрович! — сказал он, подняв голову. «Как это — запили?».

— Там именины у кого-то, ваше высокопреосвященство, — Федор рассматривал дыру в крыше и брошенные леса. «Ну, сами знаете, зачали гулять, так теперь не остановишь их».

— Ну, так кого-нибудь другого найдите, — потребовал митрополит. «Троица на носу, Федор Петрович, вы же обещали до сего времени закончить все».

— Так, где я найду-то? — Федор пожал могучими плечами. «Сами знаете, от Пасхи до Покрова заняты все, работают уже, никакой десятник своих строителей просто так не отпустит. А на Ярославскую дорогу отправиться, где людей нанимают — там сейчас тоже всякая шваль болтается, достойные люди при деле уже давно. А те, с Ярославки — задаток возьмут и тако же — запьют».

— Да что же делать теперь! — вскричал митрополит. «Это же, разорение мне от патриарха будет, в немилость впаду, Федор Петрович»

— Вот если бы вы мне, святой отче, помогли, — задумчиво сказал юноша, — то к вечерне уже б у вас крыша новая тут стояла».