Он задернул гардины, и, пройдя в столовую, налил себе вина.

— Да, тут мы и сидели, — подумал Джон. Она за книгами пришла, Петрарку тогда взяла и матушкины стихи. Дети у меня в комнате возились, а она погладила переплет маминой книги, и сказала: «Я синьору Веронику немножко помню, у нее были очень красивые глаза, как будто жженый сахар. И от нее всегда пахло лавандой, — Изабелла вдруг повела носом, — даже сейчас пахнет, как будто она здесь».

— Я тоже люблю лаванду, — Джон снял с очага котелок с ризотто и велел: «Ешьте, грибы совсем свежие, из Тосканы, я с утра на рынок ходил».

— Вы хорошо готовите, — удивленно сказала женщина.

— Матушка умерла, когда мне пятнадцать было, — вздохнул лорд Джон, — мы остались вдвоем с отцом и сестрой моей приемной. Отец слуг в Лондоне никогда не держал, по понятным причинам, — мужчина улыбнулся, — да и матушка в последний год очень слаба была, вот, пришлось научиться.

— Очень вкусно, — она облизала ложку и, посмотрев на него, сказала: «У вас улыбка, как у синьоры Вероники. Красивей нее никто не улыбался».

Джон вдруг посмотрел на дверь и, обернувшись, проговорил: «Когда ваш дядя убил герцога Орсини и привез меня родителям, я думал, что прекрасней матушки никого на свете нет. Я только потом, много позже, понял, что у нее с лицом».

— И ваш отец ее любил, даже после того, как…, - женщина не закончила.

— После того, как Орсини ее изуродовал. Конечно, — мужчина пожал плечами, — иначе, что это за любовь? Сказано же, — в богатстве и бедности, в болезни и здравии, до тех пор, пока не разлучит нас смерть.

— Да, — тихо ответила синьора Изабелла. «Вы же слышали, наверное, моя мать была женой Орсини, и он убил ее, потому что она любила другого».

— Так не всегда бывает, — светло-голубые и синие глаза посмотрели друг на друга и Джон повторил: «Не всегда».

— Я потеряла мать младенцем, из-за ее любви, — сухо проговорила женщина. «Я не хочу, чтобы мои дети осиротели из-за того же. Спасибо вам за книги, лорд Джон».

«И больше она ничего не сказала», — Джон допил вино, и, отставив бокал, пройдя в детскую, лег в свою старую кровать. Он долго глядел на высокий, расписанный фресками потолок, а потом, наконец, задремал.

— Пьетро, — сказала Лиза, щурясь от утреннего, яркого солнца, — ты присмотри за Стефано, я ненадолго в собор зайду.

— Конечно, мама, — нежно сказал мальчик, и, наклонившись к брату, надев ему перчатки, велел: «Сейчас пойдем на канал, пока мама молится, посмотрим на гондолы, только ты меня за руку держи, ладно?»

Стефано кивнул, — он тоже был высоким и крепким, по виду — пятилетним, и Лиза, перекрестив их напоследок, вошла в церковь.

Она преклонила колени перед Мадонной работы Чимы да Конельяно, и, еще раз перекрестившись, прошептала: «Дай моей доченьке приют, Божья Матерь, пусть она узнает свет любви твоей».

Лиза уронила голову на руки, и вдруг вспомнила последнее письмо от Мирьям. «Три мальчика у нее уже родилось, после той, старшей девочки, что она перед отъездом нашим принесла. Элишевой ее назвали, — женщина стерла со щек слезы и почувствовала, что улыбается. «Ну и, слава Богу, слава Богу. Все здоровы, и пусть так дальше и будет, Господи».

У выхода из собора, раздав милостыню, она задержалась на мгновение, и увидела, как сыновья торопятся к ней через площадь, — повыше и пониже, так похожие друг на друга.

Пьетро, наклонившись к брату, что-то объяснял ему, показывая на крыши домов.

Лиза бросила крошки от печенья голубям, что толкались на серых плитах, и пошла навстречу своим детям.

— Садитесь, синьор Теодор, — дож Марио Гримани повел рукой, и, посмотрев на мужчину, в который раз подумал: «Господи, ну и огромный, даже такие потолки головой подпирает».

Архитектор оглянулся, и, чуть усмехнувшись, сказал: «У вас тут где-то, ваша светлость, было кресло, которое я сам делал, а, вот оно».

Теодор сел и прислушался. «Вот, — одобрительно сказал мужчина, — не скрипит».

Дож Гримани разлил вино — бокал в руке Теодора казался детской игрушкой, и, склонив голову, поглаживая седоватую бороду, внимательно оглядел собеседника.

— Как мост? — спросил дож коротко.

— К весне закончим, — Теодор выпил. «Так что заключенные, после приговора, смогут в последний раз посмотреть на лагуну. Из-за решеток, правда, да и окна там маленькие, но все же».

— Ну, какие там заключенные, — дож рассмеялся, — еретиков мы всех передаем Риму, я, знаете ли, синьор Теодор, не люблю жечь людей, пусть его святейшество этим занимается, да и негде у нас тут костры устраивать. Так, мелкие воришки всякие».

Голубые глаза синьора Теодора внимательно посмотрели на дожа. «Умен ведь, — подумал Гримани, — знает, что я его вызвал не для того, чтобы стройку обсуждать».

В комнате повисло молчание, нарушаемое только свистом ветра, — к вечеру лагуна совсем разбушевалась, — за большими окнами.

— Вы ведь знаете русский, да? — спросил дож.

— В Польше, особенно на востоке, — спокойно ответил синьор Теодор, — его почти все знают.

Соседи, сами понимаете, хоть мы с ними и не дружим.

— И вы ведь хороший католик, — утвердительно сказал Гримани.

— О том судить моему приходскому священнику, — усмехнулся мужчина, но да, хороший.

— У его святейшества, — дож отставил бокал и потрещал длинными пальцами, — родилась некая, — он помолчал, — идея. Я, как вы сами понимаете, небольшой друг папы Климента, и всегда старался защитить независимость республики, но тут уж так получилось, — дож рассмеялся, — что мы работаем вместе. Вы слышали про смерть сына царя Ивана?

— Что-то слышал, но, то дело ведь давнее, — отозвался мужчина.

— Тем не менее, — дож усмехнулся. «У них там сейчас на троне этот Борис, который имеет меньше прав на московский престол, чем, скажем вы, синьор Теодор, — Гримани скрипуче рассмеялся.

— Если бы ты знал, как ты прав, — подумал Теодор и тоже — улыбнулся.

— Так вот, — дож поднялся и подошел к окну. «Ради Бога, не вставайте, — велел он, — боюсь, что даже это кресло не выдержит, если вы будете вскакивать».

— Папа Климент все носился с этой Брестской Унией, — презрительно заметил дож, глядя на лагуну, — кричал на каждом углу, что Московское царство станет католическим, и? Горстка крестьян на границе стала ходить в другие церкви, большое дело. Так вот, — Гримани повернулся, и серые, глубоко посаженные, зоркие глаза, блеснули, — мы решили, как бы это сказать, найти сына царя Ивана.

— Он же умер, — пожал плечами Теодор.

— Ну, — ласково сказал дож, — московиты любят сказки. Они вообще люди, склонные верить тому, что им говорят. Царевича спасли и вывезли за границу, и сейчас он вернется, чтобы сесть на свое законное место. Он будет, разумеется, католиком, с женой-католичкой, и, таким образом, — Гримани улыбнулся, — Москва перейдет под руку Его Святейшества. Хватит этим англичанам монопольно вывозить оттуда товары, пора и нам деньги зарабатывать.

Теодор осторожно откинулся на спинку кресла. «Я надеюсь, ваша светлость, вы не мне предлагаете эту миссию?», — усмехнулся архитектор.

— Вы старше и царевич был темноволосым, — дож рассмеялся. «Нет, у нас есть один человек на примете, а вы нам нужны за другим. Как сами понимаете, мы не можем пока открыто вводить войска в Москву, а, — Гримани поискал нужное слово, — поддержка нам нужна.

— У нас тут в Арсенале появился один интересный человек, московит, сначала попал в плен к туркам, потом — к нам. Смелый человек, хитрый, и полностью на нашей стороне. Он отправится в Польшу — ждать там царевича, а потом перейдет границу и поднимет восстание крестьян. Вы же, синьор Теодор, я слышал, тоже отменно владеете оружием?»

— Не жалуюсь, — спокойно ответил мужчина.

— Вот и славно, — дож помедлил. «Поедете на границу, в Самбор, в Галицию, к воеводе Юрию Мнишеку, подождете там царевича и этого, — дож с трудом произнес, — Болотникова, и присмотрите, чтобы все было в порядке. Никто ничего не заподозрит — люди вашей профессии постоянно путешествуют. Ну и, разумеется, когда мы закончим дела на Москве, мы вас не обделим имениями. Ну что, согласны?»