— Найдете, — уверенно сказала Василиса. «Ну, пойдем, — она подогнала сыновей, — вас святой отец ждет, заниматься надо. А Васенька, — она подхватила сына на руки, — со Степой поиграет, да».

— Где вы тут священника-то нашли? — удивленно спросила Тео, оглядывая чистую улицу — на каждом дворе росли цветы, издалека было слышно блеяние овец, женщины — тоже, как в Японии, — хрупкие, с раскосыми глазами, здоровались, когда они проходили мимо, — на незнакомом Тео языке.

— Корейский, — отмахнулась Василиса, снимая обувь перед входом в большую, просторную избу. «Тем годом, как вы уехали, — две семьи с юга пришло, потом больше, ну, так и обросли.

Они по-русски тоже говорят, а потом, у нас тут вокруг, в лесах, еще местные — и девки ихние за наших парней замуж выходят, так с ними тоже — либо по-русски, либо по-корейски. А люди добрые, работящие, скотину пригнали, лошадей у нас много, птица есть, свиньи, — не голодаем, и не будем, с Божьей помощью.

Оказавшись в избе, Вася протянул руку Степе и сказал: «Пойдем, игрушки свои покажу. Мне их папа мастерит».

Степа засунул палец в рот, и, рассмеявшись, ответил: «Папа! Волк!»

Василиса расхохоталась, и, повесив над очагом чайник, спросила: «У вас-то чай пьют?»

— Да только его и пьют, — Тео усадила Марту рядом с собой, и ласково обняв ее, сказала:

«Вот, видишь, дочка, мы и не думали, что встретимся, а Господь — иначе рассудил».

— У нас чая много, китайцы привозят, — Василиса устроилась напротив и восхищенно сказала:

«И какая же ты красивая, подруженька!»

— Да ты тоже, — нежно ответила Тео, разглядывая оживленное, милое, смуглое лицо. «И не поседела, а я вон — она указала на висок, — уже».

— У тебя морщин, зато нет, — вздохнула Василиса, и стала накрывать на стол. «А священник у нас из Китая, там, в столице целая миссия, не православные, правда, но какая разница, — она махнула рукой.

— Григорий Никитич с китайцами-то торгует, ездит к ним, на запад, как узнал, что там христиане есть, не поленился, до столицы добрался, говорил с главой миссии, ну и привез нам священника. Он уже и по-русски у нас говорит, отец Павел, а мессу на латыни служит, как положено, ну, завтра утром и сходим. Молитвенники у нас есть, Библия тако же, и детки занимаются там, при церкви, каждый день, — женщина улыбнулась.

Марта зачарованно слушала и вдруг спросила: «А не трудно вам тут было, одним?»

— Ну, — пожала плечами Василиса, — мы ж не одни, народ-то вокруг есть, и хороший народ. А мы вот с вами сейчас чаю попьем, пироги у меня свежие, утром пекла, перекусим, а потом уж обед будем готовить — мужчин — то много, — она вздохнула, — что ни поставим на стол, так все съедят.

— Вы тут подождите, — велел Волк, и, остановившись на пороге кузницы, усмехнувшись, посмотрел на двоих мужчин — постарше и помладше. Григорий Никитич, стоя к нему мощной спиной, наклонившись над кузнечным станом, говорил сыну: «Вот, так, все правильно. А теперь зажми клещами, — сильнее, сильнее, — не бойся, и пусть оно остынет. Потом раскалим опять, и закончим уже».

— Надеюсь, до завтра оно полежит, — лениво сказал Волк. «А то мы с тобой, Григорий Никитич, выпить хотим, не каждый день у тебя такие гости бывают».

— Волк, — потрясенно сказал Гриша, оборачиваясь к нему. «Михайло Данилович!»

— Возмужал, — протянул Волк, рассматривая Гришу. «Хотя, казалось бы, куда еще! Сына-то дай посмотреть, а то я его двух годов от роду помню, а с той поры много воды утекло».

— Никита Григорьевич, — похлопал Гриша сына по плечу. Высокий, крепкий юноша откинул со лба русые кудри, и протянул большую, жесткую руку.

— Мне отец много о вас рассказывал, — чуть покраснев, пробормотал Никита.

— Надеюсь, только хорошее, — Волк поднял бровь и рассмеялся. «Водка-то у тебя есть, Григорий Никитич? — поинтересовался мужчина. «А то я пятнадцать лет ее не пробовал, тут, у вас, наверное, тоже из риса гонят?»

— Гонят, — презрительно сказал Гриша. «Однако же я из Китая семена пшеницы привез, ну, хлеб печь, и еще кое для чего, — он улыбнулся. «Так что сейчас князь вернется, и сядем, он-то сам не пьет, понятное дело, но без него все равно — не начнем».

— Вот и хорошо, а то тесть мой, — второй, — добавил Волк, заметив удивленный взгляд Гриши, — он-то как раз водку любит, еще со времен, как на Москву ездил. Ну, пошли, познакомишься со всеми, — он похлопал Гришу по плечу, — там Данилка мой, и шурин, брат Федосьи самый младший. Ну, ему десять, мы ему пока наливать не будем.

Князь спешился у дома священника, и, сняв с седла связку птиц, велел Николаю:

«Подожди».

Отец Павел сидел над рукописью.

— Я вам уток привез, — смешливо сказал Тайбохтой со двора, заглянув в окно избы. Отец Павел отложил перо и потянулся: «Вот вы скажите мне, князь, почему это так — и я по-корейски говорю, и вы — тоже, я еще и по-китайски, ну там другие языки я не считаю, — отмахнулся священник, — а как писать, так сразу затруднения? Даже не писать, а переводить».

Князь улыбнулся. «Я так думаю, это дело поправимое, святой отец, с опытом придет. Мы завтра как с вами, говорить будем?».

— Конечно, — темные глаза отца Павла усмехнулись. «Вот дети уйдут, сразу и жду вас. Вы же сами знаете, князь, — мы с вами пять лет уже разговариваем, и даже дальше сотворения мира не продвинулись».

— Уж больно интересно, да и торопиться нам некуда, — Тайбохтой повесил уток на окно, и, было, собрался, уходить, как священник добавил: «К детям-то вашим гости приехали, на корабле, внучата ваши разболтали, как занимался я с ними».

— А ну давай, — обернулся Тайбохтой к старшему внуку, — посмотрим, что там за гости. Князь легко вскочил в седло, и, взглянув в конец улицы, пробормотал: «И верно, вон, ворота открыты».

Он, чуть пригнув голову, шагнул в горницу и, сразу найдя ее глазами, распахнул объятья:

«Ну, здравствуй, Ланки!»

— Почему «ланки»? — тихо спросил Виллем у Волка.

— Это на его языке, «белка» значит, — объяснил мужчина. «А жену вашу, — он едва не рассмеялся, — «локка» зовут, лиса, то есть».

— Очень верно, — Виллем посмотрел на высокого, крепкого, смуглого мужчину, в кожаной, украшенной бисером безрукавке, с темными, побитыми сединой волосами, заплетенными в косу.

Адмирал поднялся и велел Волку «Переведи».

Тео отступила в сторону и сказала: «Батюшка, это Виллем, муж матушки, то есть».

— Виллем де ла Марк, — адмирал протянул руку и Тайбохтой, пожав ее, рассмеялся: «Как у вас говорят, рад встрече. Ну, — он обернулся к Василисе, — все в сборе, пора и за стол.

— Щи! — Волк застонал от удовольствия. «Я их с той поры еще вспоминаю, ты-то, Григорий Никитич их поел, а мне вот уже не пришлось».

— Я — сказал Виллем, потянувшись за хлебом, — когда с вашим дядей на Москву ездил, каждый день их ел, так что вы, мадам, — он поклонился Василисе, — мне еще наливайте, я их люблю.

Тео перевела, и Василиса, покраснев, тоже поклонившись, ответила: «Рады, что вам нравится».

— Мы вам с собой бочку капусты квашеной дадим, — предложил Гриша, — или даже две. Все равно вы долго плыть будете, как раз съедите.

После пирогов Тайбохтой велел: «Так, женам надо деток укладывать, а вы — он посмотрел на старших внуков, — возьмите молодежь, прогуляйтесь к морю, тепло еще. Ты, Гриша давай, неси, что есть у тебя, а мне того, с юга выставь, из слив, — оно легкое. Вы-то все в церковь пойдете, — князь усмехнулся, — а мне опять на охоту ехать.

— А почему вы в церковь не ходите? — поинтересовался Виллем.

Тайбохтой выслушал Волка и задумчиво ответил: «Может, и пойду когда-нибудь. Пока просто с отцом Павлом разговариваю, умный он, как брат Локки моей, Вассиан, или как отец Никифор, там, — он махнул рукой на запад.

Никита взглянул на хрупкую, изящную, смуглую девушку, что сидела рядом с женщинами, держа на коленях уже засыпающего брата, и, краснея, тихо спросил у Волка: «Михайло Данилович, а ваша дочка по-русски говорит?».

— Говорит, сам же слышал, — удивился Волк.