— Смотрите-ка, батюшка, — Федосья сдвинула капюшон малицы и вдохнула чистый, напоенный солнцем воздух, — еще даже луна не прошла, а как погода-то поменялась, сразу видно, весна скоро.

Тайбохтой только коротко улыбнулся, затягивая ремни оленьей кожи на горе мороженой птицы, что возвышалась на нартах. «Это весна обманная еще, Ланки, еще бураны могут подняться такие, что из чума носа не покажешь».

Федосья потрогала носком сапожка ноздреватый, рыхлый сугроб. «А весны-то хочется, — улыбнулась она. «Может, все же останетесь, батюшка, Волк уж скоро вернуться должен, повидаетесь».

— Да и так уж я слишком долго на одном месте пробыл, — отец проверил упряжь и сказал: «Ну, вставай, вместе с тобой нарты потянем, а олени пусть тут побудут. Вернусь, чум сложу, и дальше отправлюсь, земли много вокруг. Следующим годом приеду, может, уж к тому времени и внука нового увижу», — он ласково улыбнулся дочери.

— На то воля Божья, — буркнула Федосья, и, примериваясь к широкому шагу отца, потянула нарты по тропинке, что вела к берегу Туры.

Никитка потер кулачками глазки и, все еще не выпуская изо рта соска, задремал. В распахнутые ставни вливался свежий, прохладный воздух, и Василиса, сглотнув, стараясь не плакать, подумала: «Господи, а ведь не успеешь оглянуться, и Пасха. И Гриша вернется, как же мне в глаза ему смотреть, что делать? Я бы в стойбище ушла, после сего-то разве будет он со мной жить, так батюшки с матушкой нет поблизости, а чужие разве примут меня с дитем? Не моего рода они, зачем им меня кормить с Никиткой?»

Она застыла, чуть покачивая ребенка, вспоминая, как стояла на коленях в Федосьиной горнице, умоляя его, тихо, беззвучно плача.

— Не будешь приходить в лес, все мужу твоему расскажу, — коротко бросил ей Яков Иванович.

«Ну, рот открывай, делай свое дело, научилась, я смотрю, с кузнецом-то твоим».

— Дак что мне мужу-то говорить, — после, стирая слезы со щек, спросила Василиса. «Куда иду-то я?».

— Придумаешь что-нибудь, — пробормотал Яков Иванович, тяжело дыша, заворачивая на спину ее сарафан. Василиса прижалась лицом к деревянному, хорошо обструганному столу, и, вдруг вспомнив, как они пекли здесь пироги с Федосьей и Груней, чуть не разрыдалась вслух.

— А Груня, наверное, к родителям, вернулась, — вздохнула девушка, укладывая ребенка в колыбель. «Господи, ну как же мне дальше-то быть?».

Она посмотрела в темные, строгие глаза Богородицы, что глядели на нее из красного угла, и вспомнила слова Федосьи: «От стыда никто из баб еще не умирал».

«А медвежонка моего как бросить?», — Василиса съежилась на лавке, обхватив руками колени. «Пресвятая матушка, заступница, ну помоги ты мне, научи меня!».

Девушка вцепилась зубами в костяшки пальцев и вдруг, уронив голову в колени, вспомнила, как здесь же, в этой горнице, слабо, чуть мерцая, горела свеча, в ту ночь, после ее венчания.

— Счастье мое, — тихо, одними губами сказал ей Гриша, гладя ее по растрепанным, темным волосам. «Как я люблю тебя, так я, и сказать не могу».

Василиса вдруг почувствовала слезы у себя на ресницах, и чуть всхлипнула.

— Больно еще? — муж прижал ее к себе — нежно, ласково. «Ты отдохни, счастье, поспи, давай, я за руку тебя просто подержу».

— Не больно, — целуя его, ответила Василиса. «Это как, — она вдруг задумалась, — как после зимы в первый раз солнце увидеть. Так тепло, так хорошо, так бы и стояла, и грелась под ним. Вот, — она почувствовала, что краснеет, и спрятала лицо у мужа на плече, — ты мне солнце и показал».

— Ну, так давай еще раз покажу, — девушка почувствовала в полутьме его улыбку, и сама рассмеялась: «До утра-то придется показывать».

Гриша, устраивая ее удобнее, заметил: «И днем тако же, мне атаман заради венчания разрешил в кузницу-то завтра не приходить. Но, Василиса Николаевна, ты уж меня покорми, с утра-то, а, то у тебя тут, — он коротко показал, — где, и девушка застонала, — вкусно, но одним этим сыт не будешь».

Василиса, едва слышно рыдая, раскачиваясь, посмотрела на потолок избы. «Выдержит», — подумала она, вставая, забираясь на лавку, осторожно снимая с очепа колыбель. Никитка даже не проснулся.

— Он сытый, — подумала девушка, глядя на темные, загнутые реснички. «Долго проспит.

Дверь открытой оставлю, как заплачет, услышит кто-нибудь. Господи, что же я делаю, сие грех смертный.

Лучше уж уйти с Никиткой в лес, замерзнуть там вместе. А он чем виноват? Кто покормит-то его? Хотя нет, кто рядом с крепостцей из наших остяков, живет — там младенцы есть. Ну, слава Богу, — она положила сыночка на пол, и единое мгновение смотрела на его лицо — пристально.

— Медвежонок мой, — пробормотала Василиса, и, нежно устроив Никитку под лавкой, выглянула в сени. Приоткрыв дверь во двор, девушка медленно взяла с полки, что устроил Гриша, моток веревки, и, вернувшись в горницу, придвинула стол поближе к крюку, что торчал из потолка.

— С лавки-то не дотянусь, — коротко подумала она, устраивая петлю. Девушка забралась на стол, и, встав на цыпочки, привязала веревку на крюк. «Я легкая, — холодно вспомнила Василиса, и накинула петлю на шею.

— Ты вот что, — распорядился отец, разгружая нарты у ворот крепостцы, — возьми сразу птицы какой, и к Васхэ иди, а то в твой лабаз все не уместится. А я остальное отнесу.

— А нарты как же? — озабоченно спросила Федосья, набирая в руки рябчиков.

Тайбохтой рассмеялся. «Вашим людям они не нужны, а наши чужие нарты не возьмут, это как у вас коня украсть — хуже греха нет».

— Как поохотились, Федосья Петровна? — крикнули ей с вышки.

— С Божьей помощью, до Троицы мяса хватит, — ответила она, стараясь удержать тяжелые, скользкие тушки.

Дружинник подождал, пока Тайбохтой с дочерью войдет в крепостцу, и шепнул товарищу:

«Беги до Якова Ивановича, скажи — тут они».

Федосья толкнула дверь горницы и, подняв голову, увидела прямо перед собой темные, измученные глаза подруги.

Рябчики с грохотом полетели на пол, Никитка, проснувшись от шума, обиженно заплакал, и Федосья сухо сказала: «У тебя дите заливается, не слышишь, что ли? А ну грудь ему дай немедля!».

Василиса медленно сняла петлю и сонно, не глядя на подругу, проговорила: «Сейчас покормлю, и потом все сделаю».

— Сделаешь, сделаешь, — уверила ее Федосья, и, когда девушка оказалась на полу, отвесила ей хлесткую пощечину.

— Ой! — вскрикнула Василиса, держась за щеку. «Ты что меня бьешь?».

— Да я б тебя убила, будь моя воля, — сочно сказала Федосья, поднимая орущего Никитку, и расстегивая на Василисе сарафан.

Та подняла глаза, и, увидев крюк с раскачивающейся на нем петлей, побледнела. «Что это?», — спросила Василиса, указывая на потолок. «Откуда оно здесь?».

Федосья погладила шумно сосущего мальчика по русым локонам, и, вздохнув, ответила:

«Сие ты сама сотворила, подружка. А теперь корми, и все мне рассказывай, ничего не таи в себе».

Тайбохтой развесил птицу по стенам лабаза, и, отступив на шаг, усмехнулся: «Ну, теперь не проголодаются».

Он заглянул в бочку с квашеной рыбой, и, поведя носом, сказал сам себе: «Надо Ланки напомнить, чтобы до весны ее съели, иначе дух пустит. Так, — он оглянулся, — юкола есть у них, соль тоже, жира медвежьего вдосталь, могу ехать спокойно».

— Ваша милость, — раздался сзади робкий, юношеский голос. «Ваша милость..

— Что такое? — нахмурился Тайбохтой, оглядывая с ног до головы мнущихся на дворе дружинников.

— Его милость наместник воеводы сибирского с вами поговорить желает, к себе на чарку просит, — проговорил юноша. «В избу воеводскую».

— Ермака Тимофеевича избу то есть, — иронически улыбаясь, поправил его Тайбохтой. «Ну что ж, пойдем, поговорим с его милостью наместником, посмотрим, что ему надо-то».

Он легко подхватил лук со стрелами и вышел, хлопнув калиткой.

— И не холодно ему, — пробормотал один из дружинников, глядя, на обнаженные до плеч, сильные, смуглые, разукрашенные татуировками, руки мужчины, что шел впереди них.