И похудел, как они там ели, один Господь ведает, из общего котла, небось, хлебали».

Она подняла глаза, и, велев себе не плакать, посмотрела на его простое, взволнованное, любимое лицо.

Гриша наклонился, и, поцеловав ее, — долго и глубоко, озабоченно сказал: «Что ж ты не в крепостце-то ждешь нас? Как Никитка?».

— Никитка хорошо, — Василиса повернулась к старшей девушке и попросила: «Присмотрите за ним, Федосеюшка. Он поел только, сейчас спать крепко будет».

Федосья только кивнула, нежно, быстро, сжав пальцы девушке.

Василиса оглядела уже оседающий, мокрый снег на равнине, и, на мгновение, закрыв глаза, почувствовала на лице теплый, свежий ветер с юга. «Весна, — подумала она. «Так хочется весны».

— Пойдем, Гриша, — она чуть помолчала и указала на чум. «Разговор у меня до тебя есть».

Василиса сидела, уставившись на костер, и муж вдруг испугался, увидев слезы в ее глазах.

Гриша сбросил полушубок, — в чуме было жарко, — и сказал: «А ну иди сюда, я тебя обниму, и тогда уж говорить будешь. Дай руку».

Жена протянула маленькую, — как у ребенка, — ручку, и Гриша, перевернув ее, поцеловал смуглые костяшки пальцев. «Скучал, — сказал мужчина, вздохнув. «Даже и не сказать, как скучал о вас».

— Гриша, — еле слышно сказала Василиса, — как ты уехал, так Федосья Петровна с батюшкой своим на охоту отправились. Я стала избу ее мыть, Никитка тоже при мне был, и наместник туда пришел. Он мальчика нашего утопить грозился, в ведро с ледяной водой его окунал, если я не, — девушка помолчала, и, закусив губу, продолжила, — если я не буду…, - она хватила воздуха ртом и обреченно закончила:

— Никитка так плакал, так плакал, его надо было в сухое переодеть, и покормить, иначе бы он заболел, Гриша! Я не могла, не могла, это же сыночек наш, ну как я могла смотреть на страдания его!

Муж молчал.

— И потом…, потом наместник мне пригрозил, что тебе все расскажет, Гриша, и ты меня выгонишь, а Никитку заберешь, — сухим, измученным голосом проговорила Василиса.

«Гриша, я все понимаю, Никитка же грудной еще, я докормлю его, и уйду, следующей зимой уйду, и ты меня не увидишь более. А спать я в сенях могу, ты не бойся». Она, наконец, разрыдалась, уронив голову на колени, обхватив их руками.

— Что? — вдруг, будто очнувшись, сказал Гриша. «В каких еще сенях? И куда это ты уходить собралась, скажи на милость?».

— В стойбище, к семье своей, — шмыгнула носом девушка. «Ты же не будешь со мной жить после этого, кто я теперь?».

— Ты моя жена, — он потянул Василису к себе, — сильно, — и усадил рядом. «И всегда ею будешь, пока живы мы. И любить я тебя всегда буду, что бы ни случилось, поняла? — Гриша чуть коснулся ее теплого, заплаканного лица и повторил: «Что бы ни случилось, Василиса, до конца дней моих. Нас Господь соединил, и человеку такое не под силу разрушить».

— Мне батюшка то же самое сказал, — девушка взяла руку мужа и прижалась к ней губами. «Я же грех, какой сотворила, Гриша, хотела руки на себя наложить, Федосья Петровна меня с петлей на шее застала».

У него, — он почувствовал, — перехватило дыхание. «А что бы я делал тогда? — тихо спросил муж. «Как бы я жил дальше, счастье мое, без тебя? — он вдохнул ее запах, — молоко, дым, какие-то травы, и тихо попросил: «Счастье мое, я знаю, нельзя сейчас, но я так скучал, так скучал. Пожалуйста».

Василиса ощутила его губы, — нежнее их ничего на свете не было, и вдруг, повернувшись, сама поцеловала его: «Гриша, — шепнула она, — Гриша, милый мой…»

— Что-то долго они, — озабоченно сказал Волк, и взглянул на жену. Никитка спокойно дремал на ее руках. «Ну, так и не виделись долго, — усмехнулась Федосья, чуть покачивая младенца.

— А я? — обиженно ответил Михайло. «Мало того, что ты под нартами в снегу ночевала, любовь моя, а не у меня на плече, как положено, — так теперь я что — должен сидеть рядом, и даже поцеловать тебя не могу?»

— Отчего же не можешь? — Федосья медленно повернулась к нему. «Очень даже можешь, Михайло Данилович». Волк посмотрел на ее полуоткрытые, полные, вишневые губы, и шепнул: «А вот нет, Федосья Петровна. Я сначала сделаю, что обещал, а потом уже тобой займусь — обстоятельно, мне много времени потребуется, а торопиться я не хочу».

— Я запомню, — пообещала жена и нежно сказала: «Просыпается».

Волк улыбнулся, глядя на зевающего ребенка. «Я раньше думал, как сын у нас народится, Данилой его назвать, по батюшке моему, — он хмыкнул, — а теперь…»

— Данила хорошее имя, — отозвалась Федосья. «А что того, — она махнула рукой на восток, — мерзавца так кличут, — сие неважно, Волк. Данилой и назовем».

Муж испытующе поглядел на нее, но Федосья только усмехнулась и проговорила: «Ну, и где там мать сего младенца, он сейчас тут так раскричится, что в крепостце услышат».

Василиса, — с растрепанными волосами, румяная, как была, — босиком, — выскочила из чума.

Подбежав к нартам, она забрала ребенка.

— Мы скоро, — пообещала она, откидывая полог, забираясь внутрь. «Скоро».

Волк расхохотался и обнял жену. «Давай-ка, Федосья Петровна, расскажу тебе, что мы с Гришей придумали — как батюшку твоего вызволить».

Мужчины стояли на обрыве Туры, глядя на темную громаду крепостцы чуть ниже по течению.

Всходила зыбкая, большая, бледная луна, где-то в лесу кричала птица — низко, тоскливо.

Гриша, засунув руки в карманы полушубка, вдруг вспомнил, как жена, томно потянувшись, сказала: «А ну давай зашью, распорол где-то, и так ходишь».

Она шила, опираясь на локоть, а Гриша целовал ее теплую спину — от стройной шеи вниз, туда, где было уже совсем горячо. Василиса только посмеивалась, а потом, отложив иглу, расстелив полушубок, потянула его к себе. «На совесть, — сказал он одобрительно, рассматривая шов. «Ну, я тогда тоже кое-что на совесть сделаю, счастье мое». Девушка уместила стройные ноги у него на спине, и, приподнявшись, шепнула: «Ты всегда сие на совесть делаешь, Григорий Никитич».

— Мне наместника убить надо, — равнодушно сказал Гриша, рассматривая белое пространство равнины на том берегу реки.

— Нет, — ответил Волк. «У тебя сын. Сие тебе не стрельцов сонным отваром поить, сие дело опасное. А я бездетный пока, — он пожал плечами, — мне не страшно. Да и потом, Григорий Никитич, ты, сколько людей в своей жизни убил?

— Ни одного, — буркнул Гриша.

— Ну вот, — рассудительно ответил Михайло, — а у меня оных — я и считать бросил, в шесть лет меня батюшка с собой на большую дорогу взял, а уж с тех пор, — он махнул рукой.

— Однако помощь твоя и тут понадобится, инструмент кое-какой для сего надо будет из кузницы твоей принести. Опять же мед надо в нашем лабазе забрать, для сбитня твоего именинного, — Волк нехорошо улыбнулся. «А потом сделаем все, и уйдем».

— Я тоже про сие думал, — Гриша помолчал, — не хочу я тут жить после всего этого, да и Василиса, сам понимаешь, тоже».

— Да уж, — Волк помолчал, и, вдруг, улыбаясь, сказал: «Иди сюда. Нарисую кое-что».

В свете луны линии на снегу были четкими и Гриша, присев, посмотрев на них, задумчиво произнес: «Сие, конечно дело безумное, Волк, но я с тобой. До конца».

— Это Федосья мне чертила, еще там, — Михайло указал на юг. «Опять же, и батюшка ее с нами будет, он землю эту знает, все легче идти».

— Думаешь, согласится он? — спросил Гриша.

Волк усмехнулся, и стер со снега грубый рисунок земных полушарий: «Что мне Федосья про тестя моего рассказывала, Гриша, — так князь Тайбохтой вперед нас с тобой на восток побежит».

В общей трапезной было шумно, трещали, чадили грубые свечи, на обструганных столах громоздились горы рыбьих костей. В деревянных мисках дымилась еще горячая уха.

Гриша и отец Никифор втащили четыре ведра со свежим сбитнем, и мужчина, улыбаясь, сказал: «Как завтра именины мои, на святителя Григория Двоеслова, а водку нельзя — Пост Великий идет, так сбитня за мое здоровье выпейте!»

Дружинники одобрительно зашумели.

— А что это брат мой тебя отпустил, Григорий Никитич? — внимательно посмотрел на него сидящий за главным столом наместник. Яков Чулков легко встал и подошел к кузнецу.