Острый укол боли пронзил мою грудь. Как и Джесси, он разрывался между духовным предназначением и желанием защитить меня.

Мой выдох получился прерывистым.

— Джесси на это не пойдет, и я остановлю его…

— Пойдет, а ты не в состоянии отказать своим стражам, — он стянул лямку с моего плеча и положил карабин на землю. — Я видел возбужденный взгляд в его глазах перед тем, как он ушел.

Верно, Джесси надо было перепихнуться, и, наверное, на этой стадии сгодится уже любая женщина. Принимать это было неприятно. Он отдал мне свою жизнь, следуя за моим крестовым походом и предоставляя безоговорочную защиту. И все же он не позволял мне дать ему самую простую и самую человечную вещь. Мое тело. Я не могла забрать его боль.

Рорк взял меня в кольцо своих рук.

— Он сражается в битве, в которой ему не победить, любовь моя, — его акцент немного притих. — И я тоже.

Я резко втянула воздух и отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Ты? Что ты имеешь в виду?

Он опустил взгляд, и его глаза превратились в изумрудные щелки.

— Я прежде всего мужчина. А ты… — мозолистые пальцы прошлись по моему копчику, забрались под подол моей рубашки и распластались по позвоночнику. — Величайшие слова английского языка не могут описать тебя, но…

Пока он изучал меня, я упивалась дубовым ароматом его дыхания, ожидая какого-нибудь вульгарного просторечного выражения, которое ни за что не сумею расшифровать.

— Когда я смотрю в твои глаза, я не вижу желтого или зеленого, или… Есть ли вообще название у этого цвета? Все, что я вижу, — это жидкий солнечный свет.

Вау. Ладно.

— Это… — можно расшифровать. Я поцеловала его в губы. — Спасибо.

Его руки сдвинулись по моим бедрам, на живот, а затем накрыли груди под рубашкой.

— А эти… долбаный ад. Ты могла бы накормить грудью младенца Христа и всех животных в вертепе.

— Фу! — я отпихнула его руки. — Да что с тобой не так?

Рассмеявшись, он схватил меня за задницу и дернул мои бедра к себе, потираясь о мою лобковую кость твердым доказательством того, что с ним не так.

— У тебя задница, созданная для шлепков, — Рорк продемонстрировал это, вызвав у меня изумленный вопль. Затем его большие ладони накрыли и сжали обе ягодицы. — Готов поспорить, эти стальные мышцы сломают мою шишку при попытке войти.

Фантазия о том, как он трахает меня в задницу, заставила меня зависнуть где-то между негодованием и нуждой. Негодованием из-за его клятвы и волнительной нуждой в том, чтобы он ее нарушил. Стоит ли мне пресечь это? Или домогаться его, пока четки не прожгут дыру в его кармане?

— Рорк…

— Я хочу этого, — он уткнулся лицом в изгиб моей шеи и застонал. — Я хочу почувствовать, каково это — наполнить тебя там.

О, мой грязный, грязный священник. Его религиозные воззрения дали ему заповеди, которым надо следовать, ощущение порядка, чтобы жить добродетельной жизнью во времена ужасающего насилия. Но заповеди, которые он сам себе поставил, запрещали анальный секс. Что сбивало меня с толку, поскольку он регулярно, хоть и с чувством вины, но все же трахал меня в рот.

Я провела рукой по путанице дредов и косичек и погладила кожу на его виске.

— Ты наполняешь меня другими способами. Важными способами. Например, мое сердце.

— Этого недостаточно. Для меня недостаточно. Я лежу рядом с тобой каждой ночью, соединенный с твоим телом и жаждущий. Это мужская жажда. Док ушел. А Джесси… — он помедлил, задумавшись, затем опустил губы к моему уху: — Хотелось бы мне, чтобы девушка Джесси была моей.

— Что? Я не… — о, Рик Спрингфилд. Я прищурилась, не сумев сдержать улыбку. — И как долго ты ждал, чтобы использовать эту строчку из его песни?

— Слишком долго, — он улыбнулся. — Но серьезно, теперь ты полностью в моем распоряжении, — наклонившись, он потянул мою губу зубами и отпустил. — Я вновь поимею тебя, любовь моя. Я не такой послушный, как ты можешь считать.

Мои легкие слиплись, тяжело дыша от густоты влажного воздуха и натуги в его голосе. Я привыкла к постоянному напряжению между нами, приняла его самостоятельно введенные правила и считала, что секс-без-соития — это будущее наших отношений навсегда.

Но после ухода Мичио не было ни одной ночи, когда я спала бы без Рорка, он крепко держал меня своими большими руками, его эрекция зажималась между нашими телами. Он был мукой и спасением. Искусителем и защитником. Прочной, определенной границей между правильным и ошибочным. Я была так благодарна за каждое мгновение с ним, но не хотела становиться причиной его отречения от Бога.

Я отлепила от него свое тело и сделала пару шагов назад.

— У тебя когда-нибудь бывает чувство, что каким бы ни было наше намерение, как бы мы ни старались следовать нашим убеждениям, все это бессмысленно? Как будто все планы во вселенной уже предопределены, и решения, которые мы принимаем, ничего не значат? Как будто мы не можем остановить грядущие события, потому что сама энергия, которая образует молекулы в воздухе, в земле, в нас, уже струится по неизменному пути, который завершается опустошением?

Ладно, возможно, в последнее время я чувствовала себя немного сломленной. А может, на мне сказывается этот ужасный жар.

— Это называется Великая Скорбь, любовь моя, — Рорк протянул руку, подцепил большим пальцем петельку моего ремня и дернул к себе. — Евангелие от Матфея, Марка и Луки предсказывали чудовищность разрушений и бегство в горы во времена ужаса, голода и смертельной болезни. Предписано, что эта скверна повлияет на беременность и детей, будет распространяться через плоть, за исключением избранного.

Уф. Он говорил о конце света, возвращении Христа. Не нравилось мне, на что это намекало.

Я сделала глубокий вдох, прогнав из плеч желанием съежиться.

— Избранный — это избранники божьи, верно? Верующие? Мы оба знаем, что я не из их числа.

Все эти библейские разговоры выводили меня из себя.

— Неважно, во что ты веришь, — он прижался губами к месту, где моя шея переходила в плечо. — Ты выжила, болезнь тебя не тронула — это пример Божьего благословения. Ты Мать живущих.

Я могла поспорить, что Ши и Элейн — кандидатки на эту роль, но голос оставил меня, когда его рука расстегнула пуговицу на моих джинсовых шортах, пробралась под молнию ширинки и накрыла чувствительную кожу между моих ног. По мне пронеслась дрожь, и мои внутренние мышцы сжались — пустые, оголодавшие.

— Бог разделил твое сердце как воду, — выдохнул он мне в шею, — чтобы твои стражи могли разделить чашу.

— Красивые слова для такого грязного ротика, — я стиснула его плечи и накрыла его губы своими, ощущая вкус соли, пота и аппетитного знакомого привкуса ирландского виски.

Его пальцы ворвались именно туда, где я его желала, и покалывающее вторжение рябью пронеслось по всему моему телу. Рорк сместил нас, прижав меня спиной к металлической клетке, и стал мягко двигать пальцами внутри меня, нежнее жадных движений его языка.

Было нечто такое честное и грубое в том, как он целовался — такой контраст с деликатными ласками между моих ног. Дисциплинированный священник отрекся бы от собственного удовольствия и ласкал бы меня пальцами до оргазма. Но мужчина был бы требовательным и эгоистичным, как и его поцелуй. Он удерживал бы меня сильными руками, вытащил бы свой член и поимел бы меня так, как это делал его язык. Ненасытно. Убедительно. Неудержимо.

Священники должны заслуживать доверия, и все же я доверила свое тело и сердце заботе мужчины за рясой. Потому что я доверяла его открытости, ощущала с ней связь, находила в ней утешение. Потому что в его поцелуе не было стыда. Лишь безудержное желание и любовь.

Невыносимый жар липнул к моей коже. Внутренняя сторона бедер сделалась скользкой от пота и возбуждения. А мое дыхание смешивалось с его дыханием, обдавая наши лица зноем вздохов.

Я приподняла бедра, приветствуя толчки его пальцев.

— Сильнее. Я не сломаюсь.

Рорк скользнул губами по моему подбородку, его бакенбарды были шершавыми и влажными.

— Нет, но я сломаюсь.

Мою грудь сдавило, скрутило похотью, надеждой и болью негодования, которое отказывалось уходить.

Он убрал руку и дрожащими пальцами застегнул мои обрезанные шорты. Видимо, это означало, что мы закончили.

Пока я подумывала эгоистично потребовать большего, Рорк, типичный дразнилка, подвинулся так близко, что его губы задели мое лицо.

— Мы закончим попозже. Наш визитер выглядит таким же переполненным болью, как и мои яйца.

Визитер? Я резко развернулась и посмотрела сквозь отверстия высокой клетки.

Джесси стоял в дверном проеме, сжимая пальцами ремень лука, пересекавший его грудь. Его дискомфорт был почти осязаемым — сгорбленные плечи, впалые щеки, тень на нахмуренном лице, губы, поджавшиеся в напряженную линию.

Но я также узнавала возбуждение. Оно подернуло дымкой его глаза, пока он смотрел, как я обхожу клетку. Оно сделало его вдох прерывистым, когда я подошла, удерживая его взгляд. Оно сделало меня наглее, решительнее, когда я подняла руку и накрыла ладонью его неподвижный подбородок.

Мои внутренности пульсировали, жар затопил нутро, неудовлетворенное после Рорка, а теперь сосредоточившееся на мужчине передо мной.

Его ноздри раздулись, глаза выжигали меня изнутри.

— Ши готова увидеть тлю. Ты нужна мне, — он повернулся и вышел, бросив через плечо: — У линии роста деревьев с юго-востока.

Я вздохнула. Ага, я нужна ему. Чтобы приманить тлю, контролировать ее, чтобы Ши хорошенько рассмотрела. Чтобы приготовить ее к обучению владению оружием или что там еще в списке дел. Но потребовать меня для себя? Это выходило за пределы его мученичества. Если он проиграет эту битву, он выживет, но как сильно он пострадает в процессе? Он достаточно силен, чтобы пережить мою смерть, если дойдет до такого. Но достаточно ли он силен, чтобы вынести чувство вины?