Девочки настаивали, чтобы я вытащил пенис, поскольку сами они этого сделать не могли, но я не сдался. Я сказал им, что боюсь, что они забеременеют, если коснутся его. Я понял идею насчет того, что пенис должен как минимум коснуться вагины – это соответствовало другим слухам, которые доходили до меня, – и я стал изображать дурачка, надеясь, что сестрички с уважением отнесутся к моим страхам. Кроме того, я не хотел вынимать пенис или позволить им добраться до него, потому что думал, что их настоящая цель – посмеяться над ним и, может быть, ущипнуть его. Но девочки были очень настойчивы, и мне пришлось выдержать настоящую борьбу вокруг своих штанов.

Во время этого сексуального урока и щекотки на заднем сиденье мой отец на светофоре притормозил у машины Канареков. Он наклонился в окно, куря одну из своих ужасных сигар, и, что-то сказав матери девочек, расхохотался. Затем светофор переключился и он обогнал нас. В ту же секунду с неприятным выражением лица мать девочек обернулась к мужу и передразнила моего отца, добавив что-то на иврите – очевидно, саркастическое и колкое. Я мог бы сказать, что она испытывала к нему отвращение. Наверное, она думала, что я не пойму, но я понял.

Это был первый раз, когда я видел, что над моим отцом смеются. Я ужасно расстроился из-за того, что наши хозяева посмеиваются над ним у него за спиной, в особенности когда он думает, что сказал что-то забавное. Мне стало безумно жаль своего отца. Он-то был уверен, что нравится нашим хозяевам, но я знал, что это не так, и не мог сказать ему – я не хотел его ранить.

Но мне также было стыдно за отца. Его смех и его сигара тоже бросились мне в глаза, но, поскольку я был его сыном, мне стало стыдно также и за себя. Я чувствовал, что тоже создан для того, чтобы надо мной насмехались. Мне хотелось вылезти из их машины. Они мне больше не нравились. Девочки почувствовали, как изменилось мое настроение. Они знали, что я понял их мать, и прекратили меня щекотать.

Но я попал в ловушку. Я не хотел быть в их машине, но также не хотел быть с отцом. Его поведение в Израиле было хуже, чем когда он был дома. Он тяжело переносил путешествие. Постоянно был в плохом настроении, кричал, жаловался. И передразнившая его миссис Канарек была первым подтверждением из внешнего мира, что отец и в самом деле странный и раздражающий человек.

Так что я был не единственным, кого он подавлял. Однако по большей части, в особенности когда я был молод, я жалел его. Это был мой способ любить его.

Пока я думал обо всем этом, сидя на камнях у воды в Форт-Скайлере, в тени моста Трогз-Нек, чернокожий, с которым я говорил, неожиданно вытащил из воды рыбу. Не обращаясь ни к кому конкретно и в то же время ко всем, он сказал:

– Вот поймал одну.

Он сразу же решил ее разделать. Может быть, хотел принести домой уже почищенный улов.

– Большая, – сказал я, делая ему комплимент. Рыба была сияюще-черной, с серым брюхом под цвет воды. Я попросил: – Можно мне посмотреть, как вы будете ее чистить?

– Конечно, – разрешил он. – Это быстро. – Казалось, ему приятно иметь зрителей. Я передвинулся на несколько камней, чтобы быть поближе. Остальные рыбаки гордо его игнорировали.

Он начал с того, что содрал с рыбы кожу длинным зазубренным ножом. Я обратил внимание, что он не отрезал ей голову. Так и чистил, пока та была еще жива. Он удерживал ее свободной рукой, а рыба билась и боролась с ним.

– А почему не отрезаете голову? – спросил я.

– Рано или поздно она все равно умрет. А дергается она и без головы.

Он выбросил кожу и внутренности в воду, словно они были мусором, и разложил белое мясо на камнях. Даже выпотрошенная, рыба действительно временами пыталась вырваться. Ее глаза смотрели прямо в небо. Срезав хребет и голову, чернокожий выбросил рыбу в воду. Мне казалось, я вижу, как она двигается, все еще пытаясь плыть, посылать приказы своим мускулам и органам, которые были отрезаны. Я гадал, может быть, она все еще жива, но вскоре она исчезла под серой поверхностью воды.

– Спасибо, что разрешили посмотреть, – сказал я, стараясь быть вежливым и не судить человека за его жестокость, ведь я сам напросился. Я двинулся обратно к Генри и Гершону, чувствуя себя ужасно, думая о рыбе. Я никогда никого не убивал, даже тараканов. Когда следовало наступить на таракана, я не мог. Я представлял, что им – тараканам, муравьям и всем прочим – есть чем заняться, что у них есть мечты, что они любимы.

Я добрался до машины, Гершон лежал под нею, наружу высовывались только его толстые ноги в спортивных брюках. Генри, стоя над открытым капотом, рассматривал черный покореженный двигатель.

– Молодой человек вернулся с прогулки, – сказал Генри Гершону, потом обратился ко мне: – Гершон не может починить машину. Говорит, что она не доедет до Флориды и слишком много денег придется потратить на ремонт. Я должен найти новую машину. Если я не смогу поехать в Палм-Бич, моя жизнь кончена!

Дни, предшествующие Дню благодарения, Генри проводил в поисках машины. Он читал автомобильную рекламу, разговаривал с людьми из всех пяти районов, назначал смотрины, а потом звонил и отказывался, потому что внезапно сознавал, что голоса по телефону звучат ужасно. Он не хотел встречаться с теми, у кого ужасный голос. Несколько раз встречи имели место, но без последствий. Он все больше нервничал оттого, что не может найти машину, на которой отправится во Флориду.

У него было только пятьсот долларов, что натурально делало мероприятие очень трудным. «Скайларк» все еще был на ходу, хотя Генри готов был бросить его на дороге в любой день. Лучше, если он отдаст концы здесь, в Нью-Йорке, чем где-нибудь во Флориде.

В выходные, предшествовавшие Дню благодарения, они с Гершоном отправились в Нью-Джерси, чтобы посмотреть на дешевые автомобили, которые продавались на дому. Они отправились в графство Уоррен, страну лошадей Нью-Джерси, и остановились у одной из подруг-леди. Генри взял Гершона с собой, чтобы проверять двигатели.

Мне было очень одиноко без Генри, и в субботу вечером я пошел к «Салли», надеясь и страшась увидеть Венди Я боялся, что снова уеду с ней, что не смогу сказать «нет». Но она не показалась, как и мисс Пеппер. Однако там было много других девушек, которых я не видел в предыдущие два визита, и меня поразило, что Нью-Йорк полон Королев. Я недоумевал, почему их не видно днем. Каждую ночь они появлялись в клубе, прекрасные и пышные готовые к представлению, как и все остальные актрисы на близлежащем Бродвее.

Я пробыл там два часа, а затем, покинув заведение, проскользнул в пип-шоу, которое находилось по соседству. Я сделал вид, что у меня нет намерения посетить его, и, проходя мимо двери, просто позволил слизнуть себя с тротуара. Как водевильный персонаж – просто попался на крючок. Я сделал это, чтобы транссексуалы, которые случайно могли мне встретиться на улице, не видели, как я вхожу туда. Я хотел, чтобы они думали обо мне как о молодом джентльмене, который иногда навещает их у «Салли». Если бы они увидели, что я посещаю пип-шоу, то сочли бы меня извращенцем с Таймс-сквер.

В пип-шоу пахло цитрусовым дезинфектантом. Там было яркое освещение, полки с порновидео в ярких коробках и будочки для просмотра. В глубине за высокой стойкой сидел кассир, он же охранник. Рядом с ним находилась дверь в куда более темную комнату, над которой горела красная неоновая вывеска «Лайв». [10]Предполагалось, что, хотя по смыслу это слово в данном случае прилагательное, восприниматься оно может и как глагол.

Я подошел к кассиру и, задрав руку, купил двухдолларовый жетон на живое представление.

Я вошел в темную комнату. Она была освещена только красной лампочкой. В малиновых тенях перед дверями, которые составляли полукруг, слонялись мужчины. Я открыл дверь, вошел в кабинку, словно в темный шкаф, и опустил жетон. Панель в стене поднялась, и моим глазам открылось стеклянное окно. Точно так же, как на исповеди, что, должно быть, являлось источником великого огорчения для бывших католиков.