– выходит, будто справедливые земельные отношения – продукт «социальных чувств». Бакунизм с его абсолютным неумением оценить городского рабочего по достоинству:
«Известно, что промышленные рабочие в Петербурге, как и везде, разделяются на заводских и фабричных. Последние всегда живут артелями, между тем как первые селятся в одиночку. И как бы вы ни доказывали заводскому рабочему экономические преимущества артельной жизни, он, может быть и согласится с вами, но все-таки ответит вам роковым: „с нашим народом не уживешься“. А между тем фабричные, гораздо ниже заводских стоящие в умственном отношении, уживаются с своим народом. Какая же разница между этими „народами“?.
Разница та, что заводские рабочие – преимущественно горожане, с малолетства воспитанные в привычках городского индивидуализма, а фабричные – крестьяне-общинники малоземельных центральных губерний. В общине заключается разгадка этой, непонятной на первый взгляд, разницы между двумя классами промышленных рабочих» [П: X, 405].
Тут путаница понятий полная. Он считает привычку фабричных рабочих жить артельно за прогрессивное явление и объясняет это влиянием общинного владения землею и не находит иного объяснения для «странного индивидуализма» заводских рабочих – несомненно самых развитых и передовых, – как развращающее влияние города с его индивидуалистическим укладом. Ссылка на влияние города делает честь его материализму, но нужно было быть последовательнейшим бакунистом, чтобы при всем том дать предпочтение «фабричному классу рабочих», т.е. самому отсталому отряду пролетариата.
Он с большим удовлетворением противопоставляет Успенскому Златовратского, ему импонируют «научные исследования» Соколовского, Ефименко, покойного Щапова, которые убеждают его в том, что русский народ все привык делать «скопом»; что артельный, общинный дух, несмотря на многовековую борьбу с совершенно противоположными принципами, все еще «насквозь пронизывает» русского мужика; что «мир всякого жалеет», – как говорили г-ну Трирогову крестьяне Саратовской губернии; что особенности экономического строя, выразившиеся в существовании поземельной общины и промышленных артелей, обусловливают собою и особенности юридических понятий нашего крестьянина (по словам г-жи Ефименко, трудовое начало служит «основою» обычного крестьянского права). Эта привычка к «скопу», к артели, выразившаяся в пословицах: «на миру и смерть красна», «мир – велик человек» и т.д., создает тот довольно высокий уровень альтруистических чувств, который заставляет крестьянина гуманнее относиться к преступникам, – там, где борьба с преступником не заостряется до того, что становится вопросом жизни и смерти. На обыкновенном – сознаемся, несколько туманном – языке это называется большею чуткостью непосредственного чувства в крестьянине.
Этого непосредственного чувства Успенский в народе не нашел, он называл его «скользким и неуловимым, как налим», что приводит в большое негодование Плеханова. В качестве утешительного для народничества факта, в противовес утверждениям Успенского, Плеханов выдвигает наблюдения Златовратского, который вынес противоположные впечатления из деревни той же местности – Поволжья. Не в объективной действительности, – не в деревне нужно искать причину пессимизма Успенского, а в его субъективных настроениях. Ответ на старый вопрос «что делать?» остается тем же самым, тот же старый. Что делать? Идти в народ, организовывать бунты, помогать народу отстоять свой исконный коллективизм, вот тот «старый ответ», который он противопоставляет новым словам легальных народников.
Таков Плеханов – народник, ортодоксальный бакунист, в конце осени 1878 г. Статья эта была написана почти одновременно с корреспонденциями, поэтому мы не рискуем ошибиться, если скажем, что Плеханов до зимы 1878 г. был последовательным народником, причем совершенно ясно, из только что приведенных отрывков, в его народничестве много таких противоречий, которые при первом же прикосновении критической мысли должны были привести его к пересмотру и проверке бакунизма. И спустя всего несколько месяцев он под влиянием рабочих волнений и научных занятий приступил к этому.
2.
Первый вслед за тем очередной номер «Земли и Воли» (№ 13 от 15 января 1879 г.) открывается передовой статьей Плеханова, которая сразу дает нам очень богатый материал для суждения о его воззрениях.
Внимательно прочтя эту ответственную статью, нетрудно убедиться, что Плехановское народничество значительно отличается от нормального тогдашнего народничества.
Что уже в эту относительно раннюю эпоху с народничеством Плеханова стряслась беда, которая выразилась в том, что, пытаясь развить народнические положения, Плеханов нащупывал такое направление, которое ни в коей мере не могло его приблизить или оставить столь же верным духу воззрения своего учителя, как он был до того, ясно уже из самой постановки вопроса.
На самом деле. Как мы уже говорили выше, Плеханов был народник-бакунист, естественно перенял его анархизм и утопическую веру в русскую общину, самобытно прирожденный социализм русского мужика вместе с тем глубоким уважением к материалистическому объяснению истории, которое заставляло его учителя Бакунина, человека, жестоко ненавидевшего творца этой теории и как «авторитариста», и как немца, признать в Марксе глубокого ученого. Это, несомненно, так. Но в то время, как его товарищи-народники, также бакунисты, сочли «глухим углом» материалистическое понимание истории, не находили нужды искать в этом направлении путей развития и обращали все свое внимание на политическую (или было бы точнее сказать – аполитическую) сторону построения Бакунина, – Плеханов уже в эпоху своей первой передовой в «Земле и Воле» (№ 3) направляет свой взгляд на этот «глухой угол», в эту совершенно непривычную для народника почву экономического материализма. При этом отметим, что оно было прямо направлено вразрез с тенденцией тогдашнего бакунизма, которое на русской почве превратилось в «своего рода анархическое славянофильство», – по справедливому выражению Плеханова.
В чем основная мысль статьи «Закон экономического развития общества и задачи социализма в России» [П: I, 56 – 74]?
Возражая либералам, которые пытались использовать против революционеров учение Маркса, Плеханов пытается при помощи ряда умозаключений и толкований доказать, что даже на основании учения Маркса в России иной программы, чем та, что имеет «Земля и Воля», нельзя себе представить.
Маркс учит, что
«общество не может перескочить через естественные фазы своего развития, когда оно напало на след естественного закона своего развития [МЭ: 23, 10]» [П: I, 59 (курсив его. – В.В.)];
само собою разумеется, что доказать, что какая-нибудь страна не «напала на след естественного закона», означает доказать, что этот закон Маркса для такой страны недействителен. Сама Западная Европа напала на этот роковой след после падения «западноевропейской общины», на смену которой пришла феодальная аристократия, породившая уже буржуазно-индивидуалистический принцип.
«Ход развития социализма на Западе был бы совершенно иной, если бы община не пала там преждевременно» [П: I, 61].
Он совершенно прав, когда говорит, что по учению Маркса нет абстрактных законов развития человеческого общества, а мысль, что
«те или другие формы общественных отношений устанавливаются не „общественным договором“, а экономической необходимостью» [П: I, 64],
прямо мысль марксиста; однако над Плехановым еще довлеют старые представления об общине, он думает, что
«принцип общественного землевладения не носит в себе неизгладимого противоречия, каким страдает, положим, индивидуализм, поэтому он не носит в себе самом элементы своей гибели» [П: I, 61],