Этот нескладный довод «критиков», как и многие другие, имеет не только логический и теоретический интерес. Для критика теория лишь хорошее прикрытие, его основная задача
«побороть или хотя бы только ослабить известную практическую тенденцию: революционную тенденцию передового пролетариата. Их „критика“ служит им оружием в „духовной борьбе“ с этой тенденцией, и их аргументы имеют в их глазах цену лишь постольку, поскольку они помогают выставлять в неблагоприятном освещении ненавистное им понятие: социальная революция. Эта практическая цель оправдывает все теоретические средства. И если один „критик“ выдвигает против правоверных марксистов такое обвинение, которое совершенно несовместимо с обвинением, в то же самое время выдвигаемым против них другим „критиком“, то тут нет противоречия, а есть только разнообразие в единстве. Оба „критика“ вполне согласны между собой в том, что надобно разрушить Карфаген, т.е. понятие: социальная революция. И это обстоятельство делает их единомышленниками, создает взаимное сочувствие между ними» [П: XI, 252 – 253].
Истинная задача двух «критик», с разных сторон, по-разному, нередко с противоположными аргументами обрушивающихся на марксизм – критики Бернштейна и критики Струве – в этом именно и заключается.
Вы, консерваторы, защитники отживающих форм общественной жизни, – упрекают «критиков», – а они на дыбы: помилуйте, какой же тут консерватизм, – вопят они, – ежели мы устанавливаем идею «социальной эволюции»?
В том-то и дело, что социальная «эволюция» есть признак развития лишь до определенного момента, когда эта эволюция может и должна обрываться «скачком» – революцией во имя дальнейшей эволюции уже на новой основе. Кто в такие моменты продолжает настаивать на эволюции, тот, несомненно, является консерватором, врагом подлинного развития.
В общественном развитии теперь это особенно ясно.
«Решительное отстаивание социальной реформы как нельзя лучше уживается в настоящее время с консервативным инстинктом буржуазии» [П: XI, 253],
ибо буржуазные порядки в своей «эволюции» дошли уже до момента, когда дальнейшая возможность развития общества требует устранения капитализма. В такой момент буржуазии особенно выгодна проповедь таких идей, которые говорят о возможности социализма в капиталистическом обществе, ибо что может быть невиннее такого «социализма», который не покушается на существенные ограничения прав капиталистической собственности? И не спроста именно в конце 90-х и в начале 900-х годов почти во всех университетах буржуазных стран и в Германии, в особенности, стали с кафедр проповедовать подобный «буржуазный социализм».
Утописты капитализма еще надеялись на то, что разговорами и проповедями, через посредство своих идеологов, они могут предотвратить победу социализма пролетарского. А какая принципиальная разница была между «социализмом на капиталистической основе» катедер-социалистов и «социальной реформой» неомарксистов, типа Струве, Бернштейна и др.?
Никакой.
«Это – вариация на одну и ту же тему, – как справедливо отмечает Плеханов.
В своей известной книге г. Бердяев прекрасно выражает то представление о постепенном реформировании капиталистического общества, которое свойственно гг. „критикам“ à la П. Струве. „Поправки, создаваемые самим капиталистическим развитием, – говорит он, – до тех пор будут штопать дыры существующего общества, пока вся общественная ткань не сделается сплошь новой“. Лучше выразиться невозможно. Беда только в том, что удачно выразить данное представление еще не значит устранить из него элементы ошибки. Возникновение новой „общественной ткани“, как следствие усиленного штопанья старой, есть единственный, признаваемый гг. „критиками“ случай перехода количества в качество. Но это сомнительный случай. Если я штопаю чулки, то они останутся чулками и не превратятся в перчатки даже в том крайнем случае, когда вся их „ткань“ подвергнется сплошному обновлению. То же и со штопаньем дыр капиталистического общества. Капиталистический способ производства утвердился благодаря устранению феодально-цехового строя, а не благодаря его заштопыванью. И совершенно непонятно, каким образом и почему штопанье капиталистической „ткани“ может и должно привести (хотя бы путем самого медленного изменения) к устранению капиталистических отношений производства и к замене их социалистическими. Употребляемое г. Бердяевым образное выражение лишь с большей яркостью оттенило несостоятельность защищаемой гг. „критиками“ теории эволюции. Мы уже видели, что она может объяснять только изменение уже существующих „вещей“, а не возникновение новых. Теперь мы с ясностью видим, что она способна служить теоретическим руководством только для тех, чьи „идеалы“ не идут дальше „непрерывного“ штопанья дыр капиталистического общества. Тем же, которые стремятся к созданию нового общественного порядка, она, как говорится, совсем ни к чему. Это именно теория буржуазной социальной реформы, выставленная против теории, приводящей к совершенно иным выводам, „идеалам“ и, – это самое главное, – практическим задачам» [П: XI, 256 – 257].
Бердяев по простоте душевной разболтал лишь тайну «критиков». Их вера в то, что можно путем непрерывного штопания старого создать нечто новое – есть такая вера в чудо, которая может быть оправдана только тем, что в глубине души никакого нового они и не ждут и не верят в возможность его реализации, считают его утопией.
«Мы говорим о своей конечной цели не потому, что мы считаем ее „нас возвышающим обманом“, а потому, что мы твердо убеждены в неизбежности ее осуществления. Заведомо несбыточный идеал для нас не идеал, а просто безнравственные пустяки. Наш идеал, идеал революционной социал-демократии, – это действительность будущего. За его осуществление ручается нам весь ход современного общественного развития, и вот почему наша уверенность в его будущем осуществлении имеет в наших глазах так же мало родственного с „религией“, как и общая нам с „критиками“ уверенность в том, что „севшее“ сегодня не поленится „взойти“ завтра. Это – вопрос более или менее безошибочного знания, а вовсе не более или менее твердой религиозной веры» [П: XI, 258 – 259].
Но критик не согласен с Плехановым, да и не только с ним. Представление о конечной цели – утопия, это лишь предмет веры, ибо, говоря о ней, марксист покидает почву реализма.
Говоря это, разумеется, каждый из критиков считает реалистом себя и наиболее реалистическим свое «учение», а
«утопическими естественно оказываются все те задачи, для решения которых необходимо устранить капиталистические отношения производства» [П: XI, 261],
то учение, которое не ограничивается в постановке и решении задач пределами сегодняшних, наличных уже средств.
Критик охотно устанавливает критерием для суждения о реализме данного учения его отношения к настоящему и его представление о будущем. Утопист тот, кто наряду с текущими, выдвинутыми потребностями рабочих масс вопросами ставит к решению еще и такие вопросы, которые не могут быть разрешены, и при этом, разумеется, ни один критик не упускал случая сослаться на знаменитое предисловие Маркса к «Zur Kritik».
Но, как и всегда и во всех случаях, они обнаруживают при этом лишь глубокое непонимание Маркса. Образное объяснение Плеханова роли передового отряда особенно хорошо показывает, где пункт их грехопадения.
«Процесс возникновения материальных условий, необходимых для решения данной общественной задачи, не может быть подмечен одновременно всем тем „человечеством“, которому со временем придется решать эту задачу. Это „человечество“ состоит из слоев и из отдельных лиц, отличающихся неодинаковой степенью развития (слои) или даже неодинаковыми природными дарованиями (отдельные лица). То, что уже понято одними, как историческая необходимость, часто еще даже и не подозревается другими. В группе людей, идущих по одной дороге, почти всегда найдутся дальнозоркие, видящие предметы на большом расстоянии, и близорукие, различающие эти самые предметы только вблизи. Значит ли это, что дальнозорких надо отнести к „утопистам“, а „реалистами“ можно признать только близоруких? Кажется, что это не значит. Кажется, что дальнозоркие лучше других различают направление общего пути, и что поэтому их суждение о нем ближе к действительности, чем суждение близоруких. Иные захотят, может быть, упрекнуть дальнозорких в том, что они слишком рано поднимают разговор о тех предметах, мимо которых придется со временем проходить всей кампании. Но, во-первых, слишком рано говорить о реальном предмете еще не значит покинуть реальную почву. А кроме того, как судить о том, время или не время поднимать тот или иной разговор? Представьте себе, что чем раньше дальнозоркие люди заговорят, положим, о том доме, который стоит на пути и в котором путников ожидает необходимый им отдых, тем скорее они к нему приблизятся, потому что тем более они станут торопиться. В таком случае дальнозоркие не могут заговорить слишком рано, если только путники хоть немножко дорожат своим временем.
А, ведь, роль дальнозорких в этом случае очень походила бы на ту роль, которую играют социал-демократы в общем движении рабочего класса» [П: XI, 263 – 264].