да в шутку называли его десантники, пришла в голову мысль поинтересоваться, чем «фюреры дышат». О своем намерении он доложил взводному. Тот, поразмыслив, согласился, думая, наверное, заполучить документы, которые могли оказаться при убитых. Не откладывая дела, десантник, как только стемнело, выбрался из траншеи и пополз к «фюрерам». Наст был прочным, и десантник метр за метром двигался вперед, пока темнота не поглотила его.

Прошло не так уж много времени, когда тьму прорезал сдавленный хриплый крик:

- Бра-а-тцы… стреляйте!

И через минуту, сквозь непонятные глухие удары и вскрики, темноту снова прорезал все тот же крик:

- Бра-а-тцы..! Стре-е…- И голос оборвался.

Сердце, словно метроном, отсчитывало секунды, когда, разрывая на части мрак, со стороны взвода-соседа враз ударили пулеметы и автоматы. Трассирующие пули прошили ночь. И так же, враз, через несколько секунд огонь прекратился.

Я был удручен случившимся, посчитав, что погиб наш крылатник, нарвавшись на секрет или засаду гитлеровцев. Но в глубине души маленькой искоркой у меня все же продолжала теплиться надежда, что жив тамбовец. На последнем вздохе, но все равно приползет, думал я о нем. А его все не было и не было. И когда уже и у меня совсем угасла надежда, опять по соседству, во взводе исчезнувшего десантника, раздалось дружное и радостное «ура». Вернулся, догадался я. Молчавшие до того фрицы, опомнившись, без передышки зачастили из пулеметов, из минометов, посчитав, видимо, что «дьяволы с неба» их атакуют.

Попалив «в божий свет», фашисты затихли.

С десантником же приключилась не совсем рядовая, но вполне прозаичная для войны история. Благополучно добравшись до убитых, он, сняв с одного планшет с документами, а с другого компас-часы на память, собрался уже возвращаться, когда на него, откуда ни возьмись, навалились трое фашистов. Вот тогда-то тамбовец и подал голос, решив, что лучше умереть от своих, чем в плену от пыток. Шанс остаться в живых в тот критический момент у него был ничтожным. Но не таков был тамбовец, чтобы этим шансом не воспользоваться. Схватив в медвежьи объятия одного из нападавших, он прикрылся им, как щитом, и, вдавившись в снег, остался невредимым, а фашисты были убиты.

Документы, доставленные десантником, оказались очень важными. Медали «За отвагу» по пустякам нам не давали, а он ее получил. Вот что значит родиться под счастливой звездой!

Перевалило за вторую половину марта, а зима не сдавалась. Было холодно. По ночам, чтобы согреться, периодически вылезали из-под танка и бегали вокруг обледенелой громадины. От ее брони, покрытой крупинками изморози, исходил нестерпимый холод. Мороз, наш союзник, не давал спуску фрицам, но и нас не очень-то миловал. Он словно бы сторожил наш сон.

Как-то выдалась особенно морозная ночь. Деревья даже трещали. Виктор, пробегая мимо танковой гусеницы, зацепился за нее ногой и упал в снег. Поднявшись, со всего размаха пнул танк.

- У, вражина! Чтоб тебе провалиться! - И вскрикнул от боли, прыгая на одной ноге.

- Ты ему еще под дыхало врежь, - съехидничал я. Виктор не ответил, молча забрался под танк. Прижавшись спинами друг к другу и стараясь не замечать холода, мы дремали. Дремали вместе, а спали по очереди. Чтобы не дать себя захватить врасплох и не прозевать врага (станция Вертехово служила хорошей памяткой).

Наступила моя очередь спать. Или спина Виктора была теплее, чем всегда, или я устал, трудно сказать, но мне удалось заснуть. Редкий по красоте и приятности сон увидел я: «Жатва… Утреннее ласковое солнце поднимается все выше и выше, пахнет скошенной рожью, звенят косы. Около телег, помахивая хвостами, мерно жуют лошади, дымят костры-дымари, отпугивая слепней. Мелькают проворные женские руки, связывающие снопы, важно вышагивают косари, взмахивая косами с деревянными грабельками. Нам, мальчишкам, как мы считали, поручалось самое ответственное дело - поддерживать огонь дымарей. Что бы делали взрослые, не будь нас? Все бы лошади разбежались, рассуждали мы меж собой, собравшись где-нибудь на широкой меже. Эти межи, извечная причина раздоров и междоусобиц наших отцов и дедов, для нас были излюбленным местом встреч. Сколько здесь росло трав и цветов, а как они пахли!..

- Дзынь, дзынь… - звякнуло у самого уха, словно нашла коса на камень. Спросонья больно ударился головой о днище танка. Не проснувшись еще окончательно, инстинктивно понял, что рикошетят пули от брони танка. Я вцепился в пулемет, решив, что фашисты пошли в атаку.

- Миша, опомнись! Что с тобой? - как будто издалека, до меня донесся голос Виктора.

Придя в себя и чувствуя, как весь заледенел, сказал:

- Ноги что-то закоченели, давай пробежимся, пока у фрицев перерыв!

Выбравшись наружу, рысцой сделали несколько кругов по проторенной тропке и снова залегли.

- В баньке бы сейчас погреться и поплескаться, хотя бы в той самой, раменской,- помечтал Виктор.

Так уж видно устроен человек - пока жив, он думает о самых житейских вещах.

- Миша, ты представляешь, какая жизнь будет после войны? - не унимался мой друг.

- Что раньше времени загадывать?

- Войн больше не будет, - продолжал Виктор, - запретят их всемирным законом. Не будет войн, исчезнет зло и вражда между людьми!

- Оставь свою философию в покое, скажи лучше, что после войны-то собираешься делать, если повезет уцелеть?

- Институт буду кончать, а потом возьмусь за учительство, - ответил Витя, не заметив моей резкости.

- Это еще куда ни шло, а то полез в дебри! Ты вот расскажи мне по-дружески, что за девушка, с тобой на именинах танцевала?

- Это в кофточке-то?

- Она самая.

- Студентка с физмата. Нравилась она мне, но другой оказался достойней.

- О себе она, наверное, много понимала! Пожалеет еще, да поздно будет! - обиделся я за друга.

- Ты все обо мне, а что сам будешь делать после войны?- перевернул Виктор разговор. Так спросил, словно война уже подходила к концу и не было сомнений в том, что мы живыми вернемся домой.

- Эй вы, медведюшки! Не замерзли еще? - раздался голос связного. Высунув голову из-под гусеницы, я спросил недовольно:

- Чего шумишь?

- Тебя младший лейтенант Цветков вызывает на КП.

- Зачем это я ему понадобился? И ночью покоя нет.- Ругаясь, начал я выбираться ногами вперед в траншею.

- Товарищ Смирнов, останешься за старшего, будь весь внимание! - по уставу передал я ему свои полномочия и, встав на ноги, побежал на КП. Здесь я увидел наших друзей Сашу, Ваню, сержанта Юру и еще троих.

Цветков приказал утром взять автоматы, лыжи и выйти к участку леса, со стороны нашего левого фланга. Произвести разведку боем и выяснить наличие сил противника и огневых средств в этом квадрате леса. Старшим был назначен «Садко».

Утром, проверив и вычистив автомат, набил карманы пачками патронов (кроме трех дисков на автомат) и пошел на задание.

Я шел в эту разведку с тяжелым чувством. Александр был какой-то пасмурный, даже Иван не шутил, как бывало. Незаметно подъехали на лыжах к лесу и, окружив его подковой, открыли огонь. Стреляли минут десять. На наш огонь никто не отвечал. Прекратив обстрел, решили возвращаться.

- Юра, берегись! - вдруг крикнул Александр, загораживая его собой. Сам вскинул автомат в сторону высокой ели (метрах в тридцати пяти), но выстрел раздался раньше его очереди. Саша покачнулся и стал падать на спину, что-то шепча побелевшими губами. Из левого надбровья к виску ползла, пересекая лоб, темно-красная полоса. Юрий подхватил его на руки, а мы из нескольких автоматов ударили по ели. Сбитые ветки и снег посыпались вниз. Вместе с ними мешком свалился фашист-кукушка, видимо, наблюдатель. Рядом в снег упала снайперская винтовка с оптическим прицелом. По выражению лица и взгляду, каким нас встретил сержант, я понял, что Саша убит. Тяжело терять боевых товарищей, вдвойне тяжелее - друга детства.