«Понимает ли он, что поет?» — думал Виктор Клевцов, наблюдая за фигурой в белом халате, которая, откидываясь, повисала на прочном лине, снова при­никала к больному, чтобы сделать одно-два быст­рых и точных движения, и опять отшвыривалась назад.

Мочалов замолчал так же внезапно. Всем осталь­ным: Клевцову, санитару Бирюкову и самому Леони­ду Грудину — стало страшно.

— Хоть верть-круть, хоть круть-верть, — вздохнул кочегар. — Ать, всё одно в черепочке смерть.

— Заткнись, двужильный! — грубо оборвал Ро­ман. — Терпи, покуда твои «трюма» потрошу...

— Дык я чего? Я ничего, — оправдывался больной, явно успокоенный окриком.

Качаясь над ним, Мочалов глядел в открытую ра­ну. Диагноз его, к сожалению, был точным. Острый абсцесс раздул тонкую оболочку отростка кишки. Она могла лопнуть сама собой или в момент извлечения. Кругом бугрились спайки, и доктор не мог заставить себя прикоснуться к ним скальпелем.

— Зато мы в тельняшках, — сказал Клевцов.

— Что такое? — возмутился Роман, но уже без надрыва. — Запомни, здесь замполитов нет, а ты все­го лишь бестолковая медсестра.

— Виноват, исправлюсь...

Мочалов потребовал себе другой скальпель. Отсту­пать было некуда. Он снова запел, хотя ему было со­всем не до песен:

— «Я знаю, друзья...» Пинцет!.. «Что не жить мне без моря...» Шёлк! Иглу!.. «Как море мертво без меня…»

Червеобразный нарыв растекся уже в ведре, и Вик­тора Клевцова затошнило.

— Бирюков! Эвакуировать «дамочку» вон, — распо­рядился хирург, — ибо субтильна и к медицине питает отвращение. Обратно можешь не приходить, — добавил он Клевцову. — Обойдемся.

Ведро было принайтовлено так, чтобы Роман, в крайнем случае, мог использовать его на манер адми­рала Нельсона. Но странное дело. От затянувшейся физзарядки у доктора нестерпимо ломило в пояснице, а о ведре он даже и не вспомнил.

Глава 7

Море целует

Волна вырастала огромная, с наклоненным на­встречу козырьком, который, мерцая красно-зелеными бликами от ходовых огней, обрушивался на палубу. Волна шла стеной, подминала шпиль, носовой зенит­ный автомат и разбивалась о бронированный короб первого орудия. Воздух пополам с брызгами набивался в легкие лейтенанта Чеголина и распирал их так, что не продохнуть. Брызги стали острыми и секли глаза, как песок. Смотреть вперед невозможно, но отвернуть­ся было нельзя. Далеко впереди штормовал флагман­ский эсминец, а «Торок» неотвратимо отставал, едва выгребая против ветра.

После получения радиосигнала об экстренной съемке с якоря обстановка была простой, а доктор не дал беспокоить заболевшего Выру. Но синоптики ошиблись с прогнозом, и ветер стал упругим, можно потрогать рукой. Чеголин был обязан доложить об этом командиру, дул в раструб переговорной трубы, названивал по телефону, но тот не отвечал. Рассыль­ный доложил:

— Их не разбудить. Бредят...

Меховая одежда на Чеголине заскафандрилась. Лед налип на бровях, на ресницах. Через равные про­межутки времени корпус сторожевика, кряхтя, оседал. Но тяжелее волны на плечи лейтенанта навалилась ответственность. Он стоял, уцепившись за медные об­тяжки главного магнитного компаса. Тело задереве­нело, только по-прежнему ясно работала голова. Чего­лин представил диаграмму динамической остойчиво­сти. Как вместе с углом крена, растут вектора, сопро­тивляются наклону и пересиливают волну, спрямляя корпус. Но в какой-то момент вектора могли съёжить­ся и выскочить с обратными знаками. То была критическая точка, достигнув которой корабль перевора­чивался.

Артём пуще всего боялся упустить что-либо сущест­венное. Всё, что можно, было закреплено. Главный боцман Буланов проверил задрайку люков, иллюми­наторов и дверей. Аварийная партия и спасательные средства находились в немедленной готовности.

— Внимательней наблюдать! — на всякий случай скомандовал Артём, но голоса своего не услышал. Ве­тер срезал звуки, унося их за корму. Сигнальщики отвели рукавицы от глаз. Один из них, улучив момент, вскочил на банкет с мотком плетеного фала и ловко прикрутил Чеголина к тумбе компаса.

— Товарищ лейтенант, целуется море-то? — крик­нул он в ухо.

Новый штурман, такой же молоденький, как и Ар­тём, сообщил счислимое место «Торока». Они штормовали в сорока милях к северу от полуострова Рыбачий, медленно удаляясь всё дальше. И здесь ничего нель­зя было изменить. В руки вахтенного офицера суну­ли трубку. Через меховой наушник шапки глухо зву­чал голос Бебса:

— Попроси Клевцова в старшинскую. Заболел Гру­дин.

— «Он к доктору должен пойти и сказать. Лекарст­во тот даст, если болен...»

Инженер-механик шутки не поддержал, и тогда Ар­тём тоже сменил тон:

— Только не посади пары. Ты понимаешь?

— Всё понимаю, старик. В случае чего ногтями будем крутить...

Бесконечно тянулась бессменная вахта, похожая на марафон. Тело Чеголина наливалось тяжестью, обре­тало невесомость и опять вместе с кораблем ухало вниз. Методично, неотвратимо, настойчиво. На лице намерзала ледяная корка. Коже не хватало тепла, что­бы её растопить. Артём отдирал лед, едва не срывая ногти. Вахта и впрямь напоминала бег на длинные ди­станции. Плотный шершавый воздух, царапаясь, раз­дирал грудь. Его всё равно не хватало. И сойти с этой дистанции нельзя. Только и оставалась надежда на второе дыхание.

Уже давно радисты приняли сигнал об отмене уче­ния и приказ — всем кораблям укрыться на защищен­ных рейдах. Но для этого «Тороку» требовалось повернуть на обратный курс. Чеголин понимал — ему с та­ким маневром не совладать. Артём старался править в разрез волны, чуть больше подставляя ей левую ску­лу корпуса. Изображая невозмутимость, он смотрел по курсу вперед. Всё равно больше некому было глядеть...

— Слушай такую вещь, — толкнули его в бок. — Корабль вроде бы отяжелел. Как обстановка в носо­вых отсеках?

— Везде порядок. Вахта на местах, — доложил Че­голин и только потом обрадовался. Даже море в этот момент показалось тише, а с плеч свалился груз, рав­ный водоизмещению сторожевика — шестьсот с лиш­ним тонн. Капитана третьего ранга Выру почему-то бо­льше всех беспокоило состояние дел в первом кубри­ке. Он послал туда главного боцмана, и тот доло­жил — там сухо. Флагманский эсминец между тем по­казал треугольник разноцветных огней. Сверху белый фонарь, слева — зеленый, по другую сторону — крас­ный. Следовательно, он возвращался и, быстро сбли­жаясь с «Тороком», мигал прожектором. Вспышки складывались в слова по азбуке Морзе:

«Ко...ман...ди...ру... Как... се...бя... чув...ству...е... те...»

— Кто натрепался? — нахмурился Выра, полагая, что начальству доложили о его болезни. — Сигналь­щик! Пишите: «В командование кораблем вступил. Самочувствие гораздо лучше...»

Потом над этим семафором смеялись, изображая, как капитан первого ранга Нежин, кипя от возмуще­ния, спрашивал у Выры, почему тот не догадался со­общить анализ мочи. Флагмана волновало самочувст­вие «Торока», а о болезни Выры он не подозревал.

Сумерки постепенно раздвинули границы обзора. Сторожевой корабль карабкался по сивому, косматому морю. Выра забрался на банкет с другой стороны от тумбы магнитного компаса и вместе с Артёмом счи­тал волну, загибая для верности пальцы. А потом собственноручно засунул Чеголину в рот зажженную па­пиросу.

— Пока погрейся...

Лейтенант и правда продрог, а самому не приходи­ло в голову нарушить инструкцию. В кино или в метро вот так же никто не вспоминает о куреве. Дело за­ключалось даже не в неожиданном послаблении. Глав­ное, как оно было сделано. Капитан третьего ранга Выра и прежде, бывало, хвалил Артёма, хотя и не ча­сто. Но он никогда ещё не ставил лейтенанта рядом с собой, совсем рядом, в точности, как на этом качаю­щемся возвышении по сторонам главного магнитного компаса.

И считал на пальцах Выра не зря. Присмотрев­шись, Чеголин заметил, что после крупной волны сле­довали другие, поменьше. Девятого вала не бывает. Закономерность куда сложней. Её-то и фиксировал ко­мандир. После того как. Клевцов доложил о том, что доктор закончил хирургическое вмешательство, Выра предупредил механика, чтобы правая машина находи­лась в готовности отработать полным ходом назад, и посоветовал Чеголину отвязаться. Тот подчинился, хо­тя и считал, что в мокрой меховой одежде и русских сапогах плавать нельзя. Здесь не помог бы и надувной спасательный жилет. Однако совет командира оказал­ся не лишним. Это стало ясно Артёму уже после по­ворота.