Сахаровский, кажется, не очень удивился.

— Да, мы все это знаем.

На беду во время нашего разговора в кабинете присутствовал начальник другого отдела, который сейчас же связался с Коровиным и сообщил ему о нашем разговоре, передернув и преувеличив мои слова.

В результате Коровин немедленно прислал на меня уничтожающую характеристику, причем прислал ее не Сахаровскому, а напрямую Ивану Александровичу Серову, председателю КГБ. У Серова были личные причины относиться ко мне недоброжелательно, и он тотчас ухватился за возможность свести со мной счеты. Серову — человеку маленького роста, атлетического сложения, с очень выразительным лицом, никогда не удавалось скрыть своего недоверия и подозрений в отношении окружавших его людей.

Он вызвал меня к себе и резким, скрипучим голосом стал выговаривать, характеризуя, как никудышного работника, который из года в год не давал никаких положительных результатов.

В ответ я перечислил все, что проделал в Лондоне, начиная с 1948 года. Но он даже не стал слушать меня, вызвал одного из своих помощников и распорядился, чтобы меня отослали куда-нибудь на север или в Сибирь.

Меня взорвало.

— В таком случае, вот мое заявление об уходе, — сказал я в запальчивости и вышел из кабинета.

Когда мои русские друзья узнали, что меня уволят или же в лучшем случае сошлют в Мурманск или Сибирь, их всех как ветром сдуло. Ни один не осмелился вступиться за меня.

На помощь пришел только Бёрджесс. Когда он услышал о случившемся, то написал Серову письмо с решительным протестом. Гай ни на йоту не отступил от истины, и я понял, что знал его недостаточно. Оказывается, он присматривался ко мне куда пристальней. Своим поступком Гай укрепил мою убежденность в том, что он действительно считает себя полноправным агентом КГБ, который может иметь свою точку зрения и право возразить самому боссу из боссов. Его вмешательство вызвало еще одно заступничество. Начальник моего отдела подчеркнул мое глубокое знание разведывательных методов и международных политических проблем. В результате Серов отменил свое распоряжение, и я остался в КГБ. К тому же меня отозвали из Лондона, чего я и добивался.

В Москве мои отношения с Бёрджессом переросли в личную дружбу после того, как мы перестали быть друзьями лишь по службе. Мы часто виделись и много беседовали, испытывая от нашего общения обоюдное удовольствие. Я помогал ему, когда его снедала тоска или возникала какая-нибудь проблема, о которой я обычно узнавал от сотрудников КГБ, приставленных к нему для обслуживания.

В конце 50-х годов он начал писать для Центра исследовательскую работу о британских студентах в 30-е годы. О том, как они себя вели, чем увлекались, каковы были их политические и социальные стремления. В этой работе он дал глубокий анализ методов, применявшихся нами при вербовке молодых англичан в те дни. Бёрджесс ясно показал, как и почему НКВД удалось создать такую могущественную сеть агентов. Уникальность этого исследования состояла в том, что оно явилось плодом собственного продолжительного опыта Бёрджесса. Впервые с учетом преимуществ ретроспективного взгляда были проанализированы советские методы создания агентурной сети в Великобритании.

К сожалению, в те годы в КГБ стали пренебрегать информацией. Никто не взял на себя труд прочитать эту удивительную работу и сделать из нее выводы. Ее просто списали в архив.

Когда Гая просили сделать что-нибудь, он с готовностью выполнял работу. Делал ее быстро, качественно и никогда не отказывался. Очень жаль, что огромный опыт Бёрджесса оказался невостребованным. КГБ мог бы обращаться к нему почаще. Плохо также и то, что сам он никогда не предлагал нам своих услуг, как это делал Филби.

Я всегда уважал Гая Бёрджесса, несмотря на лживые публикации, которые постоянно появлялись о нем на страницах газет не только в Англии, но и у нас в Советском Союзе. Его единственным защитником был Энтони Блант, говоривший о нем только хорошее в интервью с корреспондентами нескольких газет. Представителю «Санди Таймс» он заявил:

— В последние, ужасные годы жизни Бёрджесса на него возвели столько гадкой клеветы, что я считаю своим долгом выступить в его защиту. Он был одним из самых выдающихся интеллектуалов, которых мне приходилось встречать.

Газета «Таймс» от 20 ноября 1979 года приводит следующие его слова:

— Я впервые встретил Бёрджесса, когда он был еще студентом… Он нелегкий человек, но его интеллект таков, что Бёрджесс мог решить любую проблему в самом ее корне. Его интересовало абсолютно все.

Интересно отметить, что Дик Уайт, глава контрразведки, а позднее и разведывательной службы, не раз говорил, что если бы не личные качества Гая Бёрджесса, то кембриджская группа вообще не появилась бы на свет. Я с ним согласен, хотя действительным основателем этого звена был Филби. Филби открыл Бёрджесса, а уж тот в свою очередь завербовал Бланта и остальных. Но Дик Уайт прав, называя фактическим руководителем Бёрджесса. Он сплачивал всех членов группы, заражал своей энергией и вел, как говорится, в бой. В 30-х годах, в самом начале их деятельности, именно Гай подхватывал инициативу, брал на себя самые рискованные дела и тянул остальных за собой. Его можно назвать их духовным лидером.

Эта яркая, но трудная личность не могла приспособиться к нашим советским условиям. Единственным желанием Бёрджесса было вернуться в Англию, и он не переставал донимать руководство КГБ просьбами отпустить его домой. Гай клялся, что не произнесет ни одного слова, которое можно было бы истолковать как предательство. Мои начальники отказывались этому верить. Физически и морально надломленный, он сломался бы на первом же допросе. Бёрджесс сгорел в Москве как факел, все больше и больше предаваясь алкоголю.

Иногда я забегал проведать его утром, провести час-другой в беседе о последних новостях или поспорить на литературную тему. Бёрджесс очень много читал, его знания английской литературы были энциклопедическими, он с жадностью набрасывался на английские газеты, которые приносил ему телохранитель. Бёрджесс анализировал все, что читал, и высказывал свои неизменно взвешенные, непредвзятые суждения о событиях в мире и о политике великих держав.

Когда я к нему приезжал, то первое, что с грустью замечал — наполовину выпитая бутылка сухого грузинского вина на кухонном столе. Я сказал ему однажды, что по неписанным законам Англии пить до полудня не полагается. А он только рассмеялся:

— Я не в Англии, дорогой товарищ.

Многие считали, что с Бёрджессом совершенно невозможно иметь дело, но у меня не было с Гаем особых проблем, хотя со временем находиться рядом с ним становилось все трудней и трудней. Приставленные к нему люди жестоко страдали оттого, что его поведение часто оказывалось непредсказуемым: то он был агрессивен, то провоцировал их. Я помню, как один контрразведчик, отдыхавший с Бёрджессом в нашем ведомственном санатории на юге, рассказывал мне, как вызывающе он себя вел. Например, ему доставляло удовольствие протащить надувной матрац по пляжу, осыпая загорающих песком. Гая, конечно, все ругали на чем свет стоит, но он не обращал на это никакого внимания. Как-то раз во время приема в китайском посольстве в Москве он помочился в камин к ужасу присутствовавшего там Маклина. Не знаю, был ли такой анекдотический случай на самом деле, но уверен, что Гай вполне способен на это.

В начале 60-х годов начальству пришло в голову изобразить Гая Бёрджесса цветущим, уверенным и очень благодушно настроенным человеком. Его сфотографировали беспечно шагающим в новом костюме по одному из московских мостов. Мне кажется, все это было специально подстроено, потому что Бёрджесс, каким я знал его в последние годы жизни, находился всегда в меланхолическом расположении духа, несмотря на частые визиты матери, приезжавшей к нему погостить.

В 1962 году Бёрджесс полуофициально сообщил, что хочет вернуться в Англию. Пресса каким-то образом узнала об этом и чрезмерно раздула его слова. В английских газетах появились статьи под кричащими заголовками: «Бёрджесс и Маклин собираются прилететь в Лондон».