- Да, - сказала я, - сделает.

  Девушка закричала. Я отвернулась и зажмурилась, что, конечно же, не помогло. Если бы все было так просто, я бы еще давно проставила в конце многих предложений точки вместо троеточий.

  Воспоминания - вот то единственное, что мы тащим на себе на протяжении всей нашей жизни. Я освобождаю шкафы в квартире от лишних вещей, но ничего не могу поделать с тюками на своем горбу, набитыми моим прошлым. И с каждым годом тюков все больше, и под их тяжестью мы клонимся к земле все ниже. Говорят, больше всего кошмаров снится в трепетном возрасте. Вероятно, так и есть. Для кого-то. Ручаюсь, в этом я могу дать фору любому ребенку, поскольку вижу кошмары и в светлое время суток, и с открытыми глазами. Особенности работы. Моего таланта. Проклятия.

  ...Кровавый туман, расцвеченный белыми прожилками, застилает второй глаз. Нет ничего, кроме клубящегося под черепом пурпурного облака. Бетонный пол принимает меня с распростертыми объятиями. Сильные руки прерывают этот момент близости. Ботинок опускается на мое правое колено - громкий щелчок, - выбивая мне коленную чашечку и посылая по всему моему телу спазмы боли. Под этим же ботинком хрустят мои ребра. И вновь пол обнимает меня. Удары все сыплются и сыплются, но это уже не важно. Не больно. Ногу словно окунули в жидкий азот, каждый вдох наполняет грудную клетку фейерверками, совсем как на Новый год в Китайском Квартале. Вспомнив мультфильм про слонят, я начинаю считать про себя: один слоненок, два слоненка, три... Досчитываю до двадцати шести - двадцать шесть забавных слонят, - когда кровавый туман проглатывает меня. Но перед тем как погрузиться в него раз и навсегда, я распахиваю глаза.

  И вижу жуков.

  По бетонному полу носятся десятки жуков с черными, зашнурованными скользкими шнурками-макаронинами, панцирями. Два жука передо мной. Я поднимаю глаза и мятый бежевый плащ, щетинистый подбородок, крючковатый нос. Мужчина говорит, что все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо, что я не должна спать. Я хочу сказать, что не буду спать, но тут пурпурный туман проглатывает меня, и я тону, тону, вращаясь на глубине...

  - А что потом? - спросил Лирой.

  Несколько капель упали на макушку, плечи... Дождь с грохотом обрушился из-под люминесцентных бетонных небес. Вместе с дождем обрушилась беззвездная ветряная ночь, пахнущая осенью и землей.

  - Потом была больница и месяцы реабилитации.

  - Что они хотели от тебя?

  - Прочитать мертвеца.

  - Некоторые чтецы зарабатывают этим на хлеб.

  - Некоторые чтецы - не я.

  - Скажи, - смаргивая капли дождя с ресниц, бритоголовый парень внезапно посерьезнел, - сколько времени тот, кого ты должна была прочитать, был мертв на тот момент?

  Я тяжело сглотнула слюну.

  - Долго.

  - Сколько?

  - Два года.

  - Вот это да! - Потрясенно улыбаясь, Лирой крутанулся на месте, совсем как Джин Келли в киномюзикле 'Танцующие под дождем'. - Эй, я знал, что ты хороша, но не думал, что настолько! Ты могла прочитать скелетировавшийся труп, но не прочитала. Почему?

  - Как жить, зная, каково это - быть мертвым?

  - Тревожно? - предположил бритоголовый парень.

  - Человек садиться на загробный экспресс и забирает с собой багаж - все то, что делало его самим собой при жизни. То, что остается, принадлежит уже не ему. - Я натянула мокрый капюшон на брови. - А смерти. Я не хочу знать мысли Смерти. Эмоции Смерти. Никогда не хотела.

  Лирой рассмеялся и раскинул руки, будто пытался охватить все Приречное кладбище. Не хватало зонтика в его руке и вступительных аккордов к песни 'Пою под дождем'.

  - Оглянись вокруг, Харизма! Здесь все принадлежит смерти! - Он театрально ткнул в мою сторону пальцем. - Ты знаешь, что значит быть мертвым. В сущности, мы все это знаем. И это кладбище славный тому пример.

  - Ты сумасшедший.

  - А ты шепелявишь. И что с того? - Он улыбнулся очаровательной мальчишеской улыбкой.

  Что можно сказать на такое? Может, извиниться за грубость? Да я бы извинилась, но таким, как Лирой, плевать на ваши извинения. Видите, я не прожженная грубиянка, просто часто мои извинения либо запоздали, либо никому не нужны.

  Бритоголовый, пританцовывая, зашагал по тропке. Видел бы его Крошка Енот. Я могла спасти свою шкуру, дать деру. Но там, куда он шел - Лирой, не Крошка Енот - была Милана. Я не могла бросить ее на произвол судьбы. Сукин сын знал это как свои пять пальцев, поэтому ни разу не обернулся. Знал, что я семеню за ним, как овечка за мясником. Но, предположим, овечка догадывается, что ждет ее отнюдь не луг с сочной травой. Перебирает копытцами, спешит под мясницкий нож, потому что это ее жизнь; она нужна не за кассой супермаркета, а на чьем-то мангале. Я тоже отдавала себе отчет в том, что человек в окровавленном переднике - мясник, но, в отличие от овечки, могла поступить иначе - развернуться и кинуться прочь.

  Говорят, свобода заканчивается там, где начинается выбор. Значит, из нас двоих по-настоящему свободной была овечка? Похоже, в существовании какой-то чертовой овцы здравого смысла больше, чем в моем.

  Сегодня кто-то умрет - вот и все, что я знала. Черт, это как в школе на уроке, к которому вы из рук вон плохо подготовились: учитель ведет пальцем по списку, а вы дрожите за партой, уповая на то, что назовут не вашу фамилию. Но ведь чью-то фамилию назовут. Вопрос: чью? Кто выйдет к доске отвечать?

  Да, в жизни каждого бывают моменты, гнусные моменты, когда в нас здравого смысла остается не больше, чем в блеющей, похожей на весеннее облачко, овечке.

Сердце колотилось в горле - еще чуть-чуть, и выплюну его. Лирой задрал голову к небу и причмокнул. Дождь и ветер внезапно прекратились, словно произошел сбой в одном из этих новомодных кинотеатров, где крутят фильмы с 5D эффектом. Эффект присутствия, тактильные ощущения - все коту под хвост. Кинопогружение, киновсплытие, прошу прощения за неологизм.

  Тишина шуршала, осыпалась на землю, будто трупики насекомых из плафона.

  Чтобы удостовериться, что я не оглохла, я громко спросила:

  - Что ты сделал?

  - Почему, чуть что, сразу я? - Интонации Лироя были звеняще-обиженными, детскими, когда я увидела его лицо. В его лице не было ничего обиженного, тем более детского. Ничего, что могло понравиться мне. Короткий ножичек заменил более устрашающий экземпляр с двадцатисантиметровым лезвием. С таким ножом клоуны должны приходить за детскими щечками в ночных кошмарах.

  Из темноты ухнул звук удара. Как если бы уронили что-то тяжелое. Мне показалось, что земля спружинила под моими ногами. А, может, не уронили. Может, это было контролируемое падение. Например, что-то очень, очень тяжелое приземлилось за нашими спинами. Я задержала дыхание и уставилась через плечо. И чего я так нервничаю? Действительно, блин, чего.

  Лирой сгреб меня за руку и потащил за собой. Для большей экстравагантности и раскрытия экспериментального юмора Лироя остается только упасть навзничь и позволить бритоголовому мудаку волочь меня по земле, как обморочную подружку.

  - Просто блеск, - Лирой хихикнул и, как танцор-самоучка, вальсируя со мной под боком, обошел могилу Маргариты. - Земля принимает все валюты, но с особым рвением - те, что политы кровью, будто сиропчиком из бузины. Кира, как делишки?

  Кирилл держал у горла Миланы лезвие ножа. Легкое нажатие, и ее лилейно-белая кожа лопнет, как долька апельсина, сок брызнет в разные стороны.

  - Свали, - рявкнул блондин.

  Если бы мой инстинкт самосохранения был лучше развит, если бы Лирой не вцепился в меня, как алкоголик в бутылку, я бы приняла его совет на вооружение, даже последовала бы ему.

  Забавная штука, но в эту минуту я думала вовсе не о себе. Помнится, бабуля говорила: если ты бережешь кого-то, ты бережешь свою душу...

  - Оставь ее в покое, - сказала я.

  Кирилл вытаращился на меня, будто впервые увидел.