— Запрещенный прием…

— Беру пример с вас, принц, — так же тихо ответил маршал, выдергивая острие шпаги из его груди.

Лезвие оказалось обагренным кровью на целых два дюйма. Конде, не издав более ни звука, рухнул оземь.

— На помощь! Скорее! — вскричал Колиньи. — Принц не должен умереть!

— Не волнуйтесь, сир, — устало улыбнулся герцог, возвращая клинок в ножны, — столь пустяковая рана не может быть смертельной.

Оруженосцы аккуратно подняли принца и отнесли к карете медпомощи. Через минуту зашторенное окно кареты распахнулось, и раздался взволнованный голос адмирала:

— Конде жив! Сердце бьется! В Париж! Немедля!

…Большой кровопотери не случилось: отверстие раны оказалось достаточно узким. К тому же не на шутку обеспокоенный Колиньи всю дорогу прижимал к груди раненого поданную походным лекарем мягкую чистую тряпицу.

Однако в сознание Конде по-прежнему не приходил. Парижский врач, которого слуги по требованию адмирала незамедлительно доставили к постели больного, внимательно осмотрел рану, наложил соответствующую повязку, объявил, что, не считая поцарапанного ребра, жизненно важные органы не задеты, прописал обильное питье и рекомендовал полнейший покой. Матиньона, проделав с ним аналогичные манипуляции, тоже успокоил, предупредив, разумеется, о соблюдении постельного режима и посоветовав как можно реже шевелить поврежденной рукой.

На следующий день к воротам особняка Конде явилась жаждущая справиться о здоровье вождя толпа гугенотов. Особо активных допустили к больному, и они, обступив его ложе, принялись довольно шумно обсуждать случившееся, на все лады, проклиная католиков, посмевших покуситься на жизнь их предводителя. От гула возбужденных голосов Конде пришел в себя. Прислушавшись, открыл глаза и слабым голосом попросил никого не винить, ибо дуэли среди дворян — дело обычное, а он, если разобраться, сам во всем виноват.

Гугеноты несогласно загомонили, да столь шумно, что Ансельму, верному слуге принца, исполнявшему теперь обязанности сиделки, пришлось вспомнить о наставлениях доктора. Решительно вмешавшись, он объявил, что разговаривать и тем более волноваться больному пока противопоказано, с чем и выдворил несознательных посетителей.

К вечеру у Конде поднялся жар, и всю ночь он бредил, мучимый кошмарами. Ближе к рассвету жар сменился перемежающейся лихорадкой, однако сознание если и возвращалось, то ненадолго. Явившийся поутру врач Ле Лон, поменяв повязку, проверив пульс и послушав дыхание больного, заметно помрачнел. На немой вопрос Ансельма ответил, что, видимо, наступил кризис. Домой доктора не отпустили: выделили ему комнату рядом с покоями Конде. Всю последующую ночь принц снова метался в бреду, норовил вскочить, выкрикивал имена как ныне здравствующих, так и давно усопших врагов… К утру все-таки забылся и после непродолжительного сна испытал некоторое облегчение. Открыв глаза, попробовал даже пошутить с окружающими, чем весьма порадовал Колиньи, Ла Ну и Ансельма. Однако с наступлением сумерек все возобновилось: и жар, и бред, и лихорадка. Врач, осмотрев еще раз рану, обнаружил, что началось нагноение. Он тщательно обработал воспаленный участок кожи, смазал его по краям каким-то пахучим бальзамом и наложил свежую повязку.

Но желаемого исцеления по-прежнему не наступало. Когда больной ненадолго выходил из забытья, глаза его бесцельно блуждали по комнате: казалось, он никого уже не узнавал. Не помогали ни целебные отвары, ни чудодейственные эликсиры, щедро вливаемые в пациента доктором.

Следующие сутки выдались такими же беспокойными: в горячечном бреду Конде то звал Антуана Бурбонского, то требовал немедленно вручить ему шпагу, то приказывал подвести любимого коня… Тяжелый тревожный сон перемежался частыми глухими стонами, а во время одного из очередных кошмаров принц внезапно вскочил, вследствие чего рана открылась, и повязка мгновенно пропиталась кровью. С трудом уложив его, Колиньи задумался: состояние здоровья друга стало внушать ему серьезные опасения. Тот же Матиньон давно уже спокойно разгуливал по дворцу и даже, несмотря на подвязанную к груди руку, пытался оказывать посильную помощь в уходе за принцем. Тревожило и другое: в приемной и у ворот особняка по-прежнему толпились угрюмые гугеноты, которые, сжимая кулаки, открыто грозили расправой с католиками Парижа.

Наконец стало ясно, что искусство Ле Лона оказалось бессильно против болезни, и Колиньи отправился в Лувр, чтобы привести с собой лучшего королевского врача.

Екатерина Медичи за это время немало передумала и решила, что без Конде ей все же не обойтись. Она знала, что Филипп Испанский мечтает прибрать к рукам Французское королевство, поэтому и разжигает в стране вражду католиков и протестантов, рассчитывая сделать всю Францию католической. Поэтому Екатерина всегда держала под рукой гугенотов, в особенности на южных подступах. Этой армией она надеялась защитить границы королевства от посягательства испанцев. И смерть человека, на которого она теперь возлагала надежды в своей внешней политике, совсем ее не устраивала. Напротив, королева каждый день посылала нарочного в дом Конде, чтобы тот докладывал ей о состоянии его здоровья; однажды она даже навестила больного, и когда Колиньи пришел за ее личным врачом, Екатерина не отказала ему, пожелав скорейшего выздоровления принцу.

Об этой дуэли у королевы-матери состоялся разговор с сыном.

— Конде — один из лучших фехтовальщиков королевства, — недоумевала она, — как же могло случиться, что он дал себя заколоть этому Монморанси?

— Ах, матушка, — пылко воскликнул Карл IX, — вы ведь знаете, как я люблю Конде, и эта дуэль расстроила меня не меньше вашего. Но если Шаплен вернет мне принца целым и невредимым, я осыплю его милостями и сделаю одним из своих друзей.

Однако мэтр Шаплен, лучший врач Екатерины, внимательно осмотрев принца, только вздохнул и горестно покачал головой. Слишком много, по его мнению, прошло времени с начала воспаления, и теперь надо принимать экстренные меры. Необходимо было вновь вскрыть рану и надлежащим образом обработать ее края составом, который он с успехом применял при лечении порезов. Это мазь, куда входят растертые в порошок сухие лягушачьи лапки и кровь младенца мужского пола. Ее применяют в тех случаях, когда все остальное бессильно. Однако он не захватил ее с собой, не предполагая, что она может понадобиться. Так сказал Шаплен и, пообещав вскоре вернуться, ушел.

В это время доложили о приходе какого-то человека.

— Лесдигьер? — разом воскликнули Колиньи и Ла Ну, увидев вошедшего. — Вы прибыли от маршала Монморанси?

— Я послан королем, — ответил Лесдигьер.

Он солгал. Его действительно послал герцог. С тем, чтобы, если понадобится, привести к принцу своего личного врача, немца по происхождению, понимавшего толк в ранах такого рода. Но Лесдигьер не мог этого сказать, опасаясь возмущения присутствующих подобным знаком внимания со стороны маршала. Ла Ну отвел Лесдигьера в сторону:

— Положение тяжелое. Врач собирается сделать вскрытие раны и вновь смазать ее края. Требуется какая-то особенная мазь, за которой он только что ушел. У Ле Лона, к несчастью, такой нет. Он сказал, она из лягушек.

— И эта мазь гарантирует исцеление? — выразил недоверие Лесдигьер.

— Кто может ручаться за успех? — пожал плечами Ла Ну. — Но если Шаплену не удастся ликвидировать очаг… больной умрет.

Лесдигьер вздрогнул.

— И нет никакого другого выхода? — спросил он.

— Никакого, — удрученно промолвил Ла Ну. — Я нарочно не говорю об этом нашим собратьям, стоящим в приемном зале, из боязни, что они пойдут штурмом на дом Монморанси. Но вам я могу сказать; может случиться непоправимое — мы потеряем Конде, — и Ла Ну, этот «железный» человек, храбрый воин, заплакал.

Лесдигьер молча, смотрел на пожелтевшее лицо Конде, слышал его прерывистое, хриплое дыхание и, будто парализованный, не двигался с места. Казалось, он о чем-то думал, глядя на побелевшие пальцы рук больного, мелко, в ритм биения сердца, вздрагивавшие поверх одеяла. И вдруг какая-то спасительная мысль, видимо, пришла ему в голову — он быстро спросил у Ла Ну: