Тем временем баронесса де Савуази одиннадцатого вечером въехала в ворота Периге. Провожающие Камиллу солдаты из местного ополчения указали ей на дом, в котором находилась штаб-квартира Конде.

Принц был в комнате один. При виде вошедшей дамы он поначалу замер, потом шагнув навстречу гостье, припал к ее руке жарким поцелуем.

— Бог мой, могу ли я верить своим глазам! Это вы, баронесса де Савуази!.. Впрочем, теперь уже госпожа де Лесдигьер. Но каким чудом, мадам? Чего ради вы оказались здесь, да еще в такую смутную пору? Уж не запоздалое ли сожаление о недостатке внимания к Людовику Бурбону привело вас сюда? — И он лукаво улыбнулся.

— Ах, ваше высочество, вы все так же неотразимы в обращении с дамами, каким я знала вас когда-то в Лувре.

— Увы, мадам, меняются времена, чередуются события, но люди остаются теми же, что и были, с той лишь разницей, что имеют слабость умирать.

— Я как раз, поэтому и приехала сюда, ваше высочество…

— Называйте меня просто принц.

— Чтобы поговорить с вами о…

— О смерти? Не находите ли вы это пустым занятием, годящимся только для священников и монахов, без конца трезвонящих с амвонов о жизни загробной, о рае на небесах или аде, но в конечном счете все о той же смерти? Полно, мадам, тема эта не для нас. Поговорим лучше о том, как я здесь ужасно скучаю; ваш приезд для меня будто луч света, пронзивший мрак этого жилища, осветивший все вокруг и заискрившийся на стенах и золоченых рамах этих картин причудливыми отблесками и узорами, услаждающими глаз. Боже мой, — Конде снова склонился и поцеловал ручку Камиллы, — кто бы мог подумать, что баронесса де Савуази собственной персоной пожалует в гости к принцу Конде!

Камилла молча, выслушала бурные словоизлияния принца, потом, погасив дежурную улыбку, быстро, без всякого перехода, спросила:

— Известно ли вам, что не сегодня завтра начнется битва близ Коньяка?

На принца будто вылили ушат холодной воды. Он сразу посуровел, веселость пропала, и он озабоченно спросил:

— Битва?.. Прошу простить меня, мадам, — внезапно добавил он, — но я начинаю понимать, что вы приехали ко мне не ради забавы.

— Я рада, что вы догадались об этом.

Она поискала глазами, куда бы сесть. Конде с готовностью пододвинул ей кресло с высокой спинкой, сам сел напротив.

— Итак, я слушаю вас, мадам. Но прежде всего, откуда вы? Кто вас послал?

— Меня послала моя совесть, долг чести, обязывающий меня если и не вступать в ряды гонимых и оскорбленных, то хотя бы помочь им. Меня послала принцесса Диана Ангулемская, затем герцогиня Д'Этамп и, наконец, меня послали гугеноты всей страны, готовые отдать свои жизни за единую жизнь их вождя.

Конде нахмурился и произнес:

— Говорите, баронесса, и если дело действительно столь серьезно, как вам представляется, мы вместе подумаем, что предпринять.

И Камилла рассказала Конде все, что ей было известно о готовящемся заговоре против него.

— Нет, это просто уму непостижимо! — воскликнул он, меряя шагам комнату, сложив руки на груди. — Да Колиньи лучше даст изорвать себя на куски, но не обратится ко мне за помощью, уж мне-то это известно! Я, признаться, был бы удивлен, если ба так случилось на самом деде.

— Почему же это? Разве у гугенотов не принято помогать друг другу?

— Это дело чести, мадам. Имея армию почти в пятнадцать тысяч солдат, стыдно звать на помощь человека, у которого их не наберется и пятисот.

— И все же король рассчитывает на это; он уверен, что вы не усидите на месте, едва узнаете о начавшемся сражении.

— Сейчас я думаю не об этом. Наша дружба с адмиралом в последнее время разладилась, и именно по этой причине он и не позовет меня, чтобы в случае победы присвоить всю славу себе. Но он может позвать меня с другой целью, чтобы, прикрываясь мною, как щитом, ускользнуть с остатками армии в случае поражения.

— Вы полагаете, он может пожертвовать вами, принцем крови?

— Сможет. И опять лавры достанутся ему, поскольку он сумел сберечь войско.

— Это чудовищно! Как вы можете бороться против общего врага, если между вами нет единства?

Принц ничего не ответил, только мрачно усмехнулся.

— Что же стало причиной вашей внезапно появившейся неприязни друг к другу? — спросила Камилла.

— Это произошло не внезапно. Он зол на меня за мое легкомыслие в обращении с женщинами — вероятно, потому что сам напрочь этого лишен — и каждый раз повторяет мне, что полководец должен быть суровым и серьезным, иметь холодный ум и горячее сердце. В противном случае он просто фигляр, на которого жалко смотреть.

— И он не признает за вами ни одного из этих качеств?

— Только последнее. Да и то, по его словам, оно годится лишь для женщин. К сожалению, наши с ним разногласия по этому поводу начались давно, когда мы жили еще в Париже и были дружны с королем, но король уже тогда знал о них. Именно эту больную струну он и тронул сейчас, вернее, его мать. Она прекрасно понимает, что я немедленно помчусь на помощь адмиралу и поэтому посылает ко мне гонца якобы от его имени. Екатерина Медичи выиграет в случае, если мне удастся прорваться через ее заслоны, и гугеноты победят. Адмирал не простит мне вмешательства в сражение, которого он у меня не просил. Она выиграет и в том случае, если меня схватят по дороге, так как одним врагом станет меньше. Останутся только Колиньи и наваррская королева. С этими ей справиться будет легче, достаточно обратиться к Испании и взять Наварру в кольцо. Оставшись один, Колиньи будет обречен.

— Что вы предпримете, когда приедет Ламевиль? — спросила Камилла.

— Очень просто: я тотчас повешу его.

— А сами останетесь в крепости?

— Разумеется. Совершенно бессмысленно бросать в гущу сражения, состоящую из тридцати тысяч человек, триста всадников, которые у меня остались. К тому же я не желаю попадать в ловушку, расставленную Немуром.

— Что же вы будете делать?

— Сидеть и ждать, когда мое войско значительно увеличится за счет протестантов южных областей. Мне нужна конница, без нее я — ничто.

— А вы уверены, что они прибудут?

— Они уже в пути.

— Что ж, в таком случае, принц, мне здесь больше делать нечего. Свою миссию я выполнила и теперь меня ждет только одно — дорога в Этамп. — И Камилла поднялась с кресла. Но Конде с улыбкой преградил ей путь.

— Мадам, я оказался бы последним негодяем, если бы позволил вам уехать на ночь глядя. Вы поедете утром. Это решено, если только вы не пожелаете остаться здесь, чтобы скрасить мое одиночество.

Камилла рассмеялась:

— А вы сами хотите, чтобы я осталась?

— Баронесса, это мое самое заветное желание. Вы спасаете мне жизнь, и сейчас любой ваш каприз для меня — закон. Приказывайте, я — ваш должник, но долго оставаться в долгу не люблю, вы можете спросить об этом у Лесдигьера.

— Кстати, ваше высочество, если вам вдруг случится встретить его, будьте добры, передайте моему супругу, чтобы он искал меня в замке герцогини Анны Д'Этамп.

— Вы все-таки возвращаетесь?

— Я дала герцогине слово.

— Я сделаю все, что вы пожелаете. Теперь говорите, чего вы хотите сейчас?

— Только одного. Поужинать.

Конде трижды хлопнул в ладоши. В дверях тотчас появился дворянин.

— Де Куршак, сходи на кухню, пусть нам с баронессой приготовят ужин, пусть это будет самый лучший ужин в моей жизни, ты меня слышишь?

— Да, монсиньор.

— Позови сюда повара. Госпожа баронесса сама закажет блюда.

Дворянин поклонился и ушел.

Конде секунду-другую постоял в раздумии, глядя ему вслед, потом медленно, не поворачивая головы и внезапно нахмурясь, проговорил про себя:

— Кажется, этот ужин будет для меня последним.

— Последним?! — воскликнула Камилла, услышавшая все же эти слова, в безотчетном порыве схватив принца за руку.

Он вздрогнул, повернул к ней красивое лицо, улыбнулся обворожительно, поцеловав ей руку, ответил:

— С вами, мадам… с вами.

Ночью гугеноты рассредоточились вдоль левого берега Шаранты, и адмирал, едва узнав о переходе армии католиков через реку, спешно начал восстанавливать боевой порядок и сгруппировывать полки ближе к мосту, через который переправился противник. Однако гугеноты замешкались. Одни считали приказ адмирала ошибочным и предпочитали оставаться на прежних, более удобных, позициях, другие обвиняли адмирала и начальников в головотяпстве за то, что те пропустили неприятеля через реку. Третьи вообще ничего не понимали, растерянно глядя друг на друга, не зная, чьи приказы выполнять: адмирала или своих начальников, которые размышляли, правилен ли приказ Колиньи и не лучше ли сделать так, как им казалось удобнее.