— Вы читаете?

— Никому не говорите, инспектор, но я пишу.

— И вы тоже?

— Я вас разочаровала?

— Скорее заинтересовали. Что же вы пишете… или это неуместный вопрос?

— Этим путем я вытравляю из себя разных незадачливых героинь, вот и все.

— Например, судомойка Тильда с заячьей губой и садистскими наклонностями как противоположность Морин.

Она с минуту молча смотрела на него и затем сказала:

— Вы какая-то весьма странная разновидность полицейского.

— Наверное, не страннее вашего представления о полицейских, — быстро парировал Грант. — Пожалуйста, скажите вашей тете, что я здесь.

Но докладывать о нем не понадобилось. Когда Лиз взбежала вверх по лестнице, Лавиния уже ждала ее на площадке и голосом скорее удивленным, чем недовольным, сказала:

— Лиз, ты уже на пять минут опаздываешь! — и, увидев поднимавшегося следом за ней Гранта, прибавила: — Ну конечно же, они были правы! Мне сказали, что никто и никогда не принял бы вас за полицейского. Входите, инспектор! Мне так хотелось познакомиться с вами. Познакомиться, так сказать, официально. Нашу прошлую встречу вряд ли можно назвать знакомством, вы не находите? Проходите в эту комнату, я здесь работаю по утрам.

Грант извинился, что помешал утренней диктовке, но она объявила, что даже рада отложить хотя бы на десять минут общение с этой «несносной девчонкой». Грант догадался, что «несносная девчонка» — это не кто иной, как героиня романа, который она в настоящее время пишет.

Как выяснилось, мисс Фитч удалилась на покой в среду вечером рано. В половине десятого, если уж быть точной.

— Если семья проводит целый день вместе, всем хочется пораньше разойтись по своим комнатам, — сказала она.

А сама она послушала пьесу по радио и какое-то время лежала в постели прислушиваясь — в ожидании возвращения сестры. Как только та вернулась, она почти сразу уснула.

— Возвращения? — повторил Грант. — Значит, миссис Гарроуби куда-то уходила?

— Да, она была на собрании женского кружка.

Тогда он стал расспрашивать ее о Сирле. Что она думает о нем? На что он был способен и на что не способен? К его удивлению, она отозвалась о нем очень сдержанно, взвешивая, как ему показалось, каждое слово, и эта ее осторожность его заинтересовала.

Когда он спросил: «Как по-вашему, Сирл не был влюблен в вашу племянницу?», мисс Фитч растерялась и слишком поспешно и категорично ответила:

— Нет, разумеется!

— И он не оказывал ей знаков внимания?

— Знаете, мой милый, — сказала мисс Фитч, — каждый американец будет уделять внимание молоденькой девушке. Это условный рефлекс. Для него это так же естественно, как дышать.

— Значит, по-вашему, он не был серьезно ею увлечен?

— Совершенно уверена, что нет.

— Ваш племянник сказал мне вчера, что они с Сирлом звонили вам каждый вечер в продолжение всего своего плавания по реке.

— Это так.

— И все ваши домашние знали, о чем вы говорили тогда, в среду вечером? То есть были в курсе того, где они собираются делать привал?

— Полагаю, что да. Члены семьи, безусловно, знали; ну а прислуга очень интересовалась тем, как протекает их путешествие, так что, наверное, знали все.

— Благодарю вас, мисс Фитч. Вы были очень любезны.

Она позвала Лиз, которая проводила Гранта к своей матери, а затем вернулась в кабинет регистрировать проделки очередной Морин.

Не оказалось алиби и у миссис Гарроуби. Она ходила на собрание женского кружка при деревенской управе и ушла оттуда, когда собрание закончилось, в половине десятого. Часть пути домой она шла вместе с мисс Истон-Диксон и рассталась с ней на перекрестке, откуда их дороги разошлись. Вернулась она домой около десяти, может, немного позже. Она шла медленно — уж очень хороша была ночь — и, вернувшись, заперла парадную дверь. Черный ход всегда запирала экономка — она же кухарка — миссис Брет.

Эмме Гарроуби ни на минуту не удалось ввести Гранта в заблуждение. Ее дубликатов он перевидал достаточно. Спокойная внешность, под которой скрывался собственнический инстинкт по отношению к своим детям, жестокий и бескомпромиссный. Может быть, Сирл нарушил планы, которые она строила для своей дочери?

Он спросил ее о Сирле, и она ответила сразу, нисколько не взвешивая свои слова. Это был обаятельный молодой человек. На редкость обаятельный. Они все очень полюбили его и просто потрясены случившимся.

Грант испытал сильное желание выругаться.

От присутствия миссис Гарроуби ему стало душно, и он обрадовался, когда она ушла искать Элис.

Элис в среду вечером пошла прогуляться с помощником садовника и вернулась домой в четверть одиннадцатого, после чего миссис Брет заперла на ночь входную дверь, а затем они выпили по чашке какао и разошлись по своим комнатам в крыле, где жила прислуга. Элис была потрясена, узнав, что случилось с Лесли Сирлом. Никогда еще ей, сказала она, не приходилось прислуживать такому любезному молодому человеку. Она встречала их много — и джентльменов и прочих, — которых весьма интересовали женские ножки, но из всех, кого она знала, только мистер Сирл мог подумать о женских ступнях.

— Ступнях?

Она и миссис Брет это сказала, и горничной Эдит. Он говорил ей: «Вы можете сейчас сделать это — или вон то — и вам тогда не придется снова подыматься сюда. Разве не так?» Из чего она заключила, что это американский обычай — англичанам, встречавшимся на ее пути, было глубоко наплевать, подымешься ты еще раз по лестнице или нет.

Эдит тоже была опечалена тем, что произошло с Лесли Сирлом, — не потому, что он думал о ее ступнях, а потому что он был так хорош собой. Эдит оказалась девицей надменной и утонченной. И прогуливаться в обществе помощника садовника считала ниже своего достоинства. Она ушла к себе в комнату послушать по радио ту же пьесу, которую слушала ее хозяйка. Она слышала, как миссис Брет и Элис прошли к себе, но помещение, где живет прислуга, находится далеко от хозяйских покоев, так что проследить приход миссис Гарроуби она при всем желании не могла.

Не могла этого сделать и миссис Брет. По словам миссис Брет, никто никогда после обеда прислугу не беспокоил. Эдит ставила на стол всякие напитки; после этого дверь, ведущая вниз, обычно не открывалась до следующего утра. Миссис Брет уже девять лет работала у мисс Фитч, и мисс Фитч могла доверять ее умению руководить прислугой и следить за порядком.

Выйдя через парадную дверь и направляясь к машине, Грант наткнулся на Уолтера Уитмора, который стоял на террасе, прислонившись спиной к стене. Он поздоровался с Грантом и выразил надежду, что с алиби у всех в порядке.

Гранту показалось, что Уолтер Уитмор заметно изменился к худшему. Даже за те несколько часов, что прошли с прошлого вечера. Интересно, подумал Грант, насколько чтение утренних газет способствовало ослаблению его лицевых мускулов.

— Репортеры уже начали за вами охоту? — спросил он.

— Они явились сразу же после завтрака.

— Вы разговаривали с ними?

— Я принял их, если вы это хотите знать. Сказать им я мало что мог. Они найдут гораздо больше материала в «Лебеде».

— Ваш адвокат уже здесь?

— Да, он спит.

— Спит!

— Он выехал из Лондона в половине шестого и присутствовал при разговорах с репортерами. Выезжать ему пришлось спешно, и он работал до двух, приводя в порядок остальные свои дела. Так что сами понимаете.

Грант покинул его с облегчением, логического объяснения которому найти не мог, и отправился в «Лебедь». Он въехал в мощенный кирпичом дворик за домом и постучал в боковую дверь.

Кто-то с грохотом нетерпеливо отодвинул болт, и в приотворенной двери показалось лицо Рива.

— Зря стараешься! — сказал он. — Подождешь до открытия.

— Как полицейский, грубость считаю заслуженной, — сказал Грант. — Тем не менее я хотел бы войти и немного потолковать с вами.

— Вас можно скорее принять за военного, чем за полицейского, — сказал со смешком бывший морской пехотинец, вводя Гранта в небольшой зал. — Вы — вылитый майор, который нами командовал, когда мы в Па-де-Кале воевали. Ванделэр его фамилия была. Встречались когда-нибудь?