— Нет. По всей вероятности, докладывать по этому делу будет всего лишь скромный сержант.

Он взял шляпу и на прощанье еще раз окинул взглядом вернисаж пейзажей Западной Шотландии, написанных одним и тем же художником.

— По-моему, одна из этих картин причитается мне в качестве сувенира, — сказал он.

— Берите любую. Все равно они подлежат уничтожению. Какую бы вы хотели?

Она, совершенно очевидно, не понимала, шутит он или говорит серьезно.

— Даже не знаю. Мне нравится Кишорн, но, насколько я помню, он совсем не так агрессивен. А если я возьму Кулин, мне в комнате самому не останется места.

— Но ведь она же всего около полуметра на… — начала она, но тут же сообразила: — Да, конечно. Вы правы, в ней есть что-то давящее.

— Боюсь, что у меня нет времени выбрать как следует. Я должен покинуть вас. Тем не менее благодарю за предложение.

— Заходите еще, когда вы будете свободней, и выберите спокойно.

— Спасибо. Пожалуй, я так и сделаю.

— Когда суд вернет мне право называться честной женщиной, — она дошла вместе с ним до лестницы. — Глупейший финал, вы не находите? Задумать убить кого-то и кончить нарушением общественного порядка.

Слова эти прозвучали так, будто их произнес сторонний наблюдатель. Грант внимательно посмотрел на нее. А потом сказал, словно вынес заключение:

— Вы исцелены!

— Да, я исцелилась, — грустно подтвердила она. — Больше я никогда не наглуплю по молодости лет. Все прошло, но об этом будет приятно вспоминать.

— Быть взрослым тоже неплохо, — сказал ободряюще Грант и пошел вниз по лестнице.

Уже открыв дверь, он оглянулся и увидел, что она все еще стоит, глядя ему вслед.

— Да, кстати, — сказал он, — а что это за фурнитура такая?

— Что? А, это? — она рассмеялась. — Пояса, воротнички, бантики и букетики из стружки, которые женщины втыкают в волосы.

— Прощайте! — сказал Грант.

— Прощайте, старший инспектор Грант. Спасибо вам!

Он вышел на залитую солнцем улицу, спокойный и всем довольный.

Пока он шел к автобусной остановке, чудесная шальная мысль вдруг осенила его. А что, если позвонить Марте и спросить, как она смотрит на то, чтобы пригласить на обед в субботу еще одну даму, и если она скажет: «Ну конечно, приводи с собой кого хочешь», — пригласить Ли Сирл.

Увы, это совершенно невозможно. Инспектору следственного отдела Скотланд-Ярда подобные поступки, указывающие на известную ветреность, легкомыслие даже, которые, при данных обстоятельствах, можно было бы охарактеризовать как достойные сожаления, совершать не пристало. Потакать своим желаниям могут всякие там Лесли Сирлы, еще не достигшие поры зрелости, людям же взрослым и притом солидным следует вести себя благопристойно.

Ну и потом, ведь существуют компенсации. Собственно, вся жизнь построена на компенсациях. Экстравагантные выходки — это для молодежи, взрослые люди имеют свои взрослые радости.

И никакие радости юных лет никогда не заставляли его сердце трепетать так, как сейчас — в предвкушении момента, когда этим же утром он доложит обо всем своему шефу Брайсу и увидит выражение его лица.

Чудесная, ни с чем не сравнимая перспектива.

Его просто разрывало от нетерпения.

Иоанна Хмелевская[8]

Что сказал покойник

Алиция ежедневно звонила мне на работу в обеденное время. Так было удобно нам обеим. Но в тот понедельник у нее были какие-то дела в городе, потом ее задержали на работе, потом она торопилась на поезд, потом опаздывала на встречу с Торкилем, так что позвонить не смогла и позвонила мне лишь во вторник.

Фриц ответил, что меня нет. Она поинтересовалась, когда я буду. По-датски Алиция говорила уже совсем свободно, и ей без труда давались даже весьма изысканные и сложные обороты. Фриц ответил, что не знает, и на этом, скорее всего, их разговор и закончился бы, если бы Фриц вопреки датским обычаям не прибавил кое-что от себя (Алиция, уже изучившая датчан, по собственной инициативе ни за что не спросила бы ни о чем больше).

— Боюсь, не заболела ли она, — вот что добавил Фриц. — Вчера ее тоже не было.

Это встревожило Алицию, она стала расспрашивать и выяснила, что мое отсутствие весьма странно, ибо, во-первых, в конце прошлой недели я была здорова как бык, во-вторых, никого не предупредила, что не приду, в-третьих, я прекрасно знала, что у нас много работы, и даже обещала несколько рисунков закончить побыстрее, а уж если обещала, то всегда держала слово. И вот рисунки лежат на столе незаконченные, а меня нет. Чрезвычайно странно.

Обеспокоенная Алиция позвонила мне домой. К телефону никто не подходил, но это еще ни о чем не говорило. Я могла куда угодно выйти, а домработницы не было дома. Поэтому Алиция позвонила еще раз поздно вечером и узнала от домработницы, что меня нет, домработница не видела меня с воскресенья, в моей комнате нормальный беспорядок.

На следующий день, уже не на шутку обеспокоенная, Алиция с утра висела на телефоне. Меня нигде не было.

Домой на ночь я не возвращалась. Никто ничего не знал обо мне. Расспросы Алиции очень встревожили Аниту, с которой я договорилась встретиться во вторник, но не пришла и не подавала никаких вестей, а ведь Анита переводила мою книжку, в чем я была заинтересована куда больше ее. Весь вечер она была вынуждена переводить одна, злилась, названивала мне, а меня все не было и не было.

Все это заставило Алицию задуматься. Подумав, она в четверг вечером, после работы, пришла ко мне домой. Поговорив с домработницей, она осмотрела квартиру, проверила наличие моих вещей, прочла вопреки своим принципам заправленное в пишущую машинку мое письмо к Михалу, хотя это ей ничего не дало, ибо письмо состояло в основном из рассуждений на тему: каковы шансы Флоренс на победу в очередных скачках; потом напилась кофе, посидела за столом и ничего не решила. Какое-нибудь любовное приключение? Не похоже на меня. Уж скорее можно предположить, что мне очередной раз что-то втемяшилось в голову и я решила немедленно ехать в Польшу. Причем ехать в чем была — без вещей, без денег, без документов, которые лежали в столе и среди которых не хватало только паспорта. Алиция обзвонила все больницы, звонила в полицию и пожарную команду. Никто обо мне ничего не знал, я как сквозь землю провалилась.

Дипломатично, с большими предосторожностями Алиция позвонила в Варшаву своей подруге и попросила узнать, нет ли меня там. Не было. Более того, мои родные как раз получили от меня письмо, в котором я сообщала, что вернусь только через несколько месяцев.

Алиция подождала еще сутки и наконец решила заявить в копенгагенскую полицию об исчезновении ее подруги, гражданки Польши.

Полиция соизволила проявить интерес к моей персоне, сначала умеренный, потом повышенный, поскольку происходящим заинтересовался инспектор Йенсен, лично знавший меня. Не очень близко, но достаточно, чтобы понять, что я способна на что угодно. Полиция стала выяснять, кто же последним видел меня. И где.

Из всех опрошенных последней видела меня домработница. В воскресенье утром я ушла из дому как раз в то время, когда она чистила ковер в прихожей. На вопрос блюстителей порядка, куда это я могла отправиться, Алиция не задумываясь ответила: в Шарлоттенлунд, на бега. Блюстители двинулись по моим следам в Шарлоттенлунд. Их миссию значительно облегчал тот факт, что опять наступило воскресенье, то есть создались условия, подобные тем, что и неделю назад: опять были скачки и трибуны заполнила толпа.

Для начала они наткнулись на Лысого Коротышку. Отсидев сколько положено, он уже давно пользовался свободой. Ничего не скрывая, честно и откровенно Коротышка признался полицейским, что действительно видел меня неделю назад и даже разговаривал со мной. Я произвела на него впечатление человека довольного жизнью, поскольку была в выигрыше. Сколько я выиграла? Пару кусков. Точнее? Ну, приблизительно четыре тысячи шестнадцать крон. Любой был бы доволен жизнью. Да, я разговаривала и с другими, да, он это сам видел, околачиваются тут два типа, с ними он меня и раньше часто видел. И в то воскресенье я тоже разговаривала с ними, а что делала дальше, он не знает.