– Бесстыжая! – закричала она. – Ты беременна! Я знала, что кто-то из вас двоих выкинет что-нибудь из ряда вон! Твой отец или ты. Видать, ты его опередила. Единственный стоящий человек в этой семье – твоя сестра. Слава Богу, я спасла ее от этой безнравственной страны. Сегодня же идем в поликлинику к гинекологу. Я не спрашиваю тебя, кто отец, потому что если узнаю, то неизвестно, что я сделаю раньше: убью его или отведу тебя к врачу. Какой ужас, что скажут соседи! Не дай Бог, отец твой узнает, это не его – тебя я сожгу заживо!

Не знаю, почему жители Того Острова так падки на всякую пиротехнику. Если мы не поджигаем город – вспомните Байамо в колониальную эпоху, – то раз плюнуть нам спалить кого-нибудь из нас самих же. Я не захотела ей перечить, потому что знала, моя мать легко отходила, и ярость ее сменялась приливом нежности, и в самом деле она вдруг ни с того ни с сего на пике своего гнева спросила, а куда нам поставить кроватку для ее внука. В два часа дня мы понеслись в поликлинику. В зале перед операционной толкалось множество молоденьких женщин, они желали получить номер в очереди на аборт – все походило на толкотню возле кафе-мороженого «Коппелия», даже то, что, едва девушки, почти одного со мной возраста, получали номерок, они снова становились безучастными, на их лицах вновь отражалось то же самое безразличие, с каким ждут той минуты, когда выпадет счастье съесть шоколадное мороженое в старинном Храме Мороженого, которое ныне впору называть Погребение Все Помнящих.

Прошло часа четыре, прежде чем назвали мое имя. Я и понятия не имела, что со мной будет, и потому страшно испугалась, услышав по громкоговорителю голос медсестры, означавший, что я первый раз в жизни должна была раздвинуть ноги, не имея на себе никакой одежды, в полной наготе, перед абсолютно незнакомым человеком. Я поднялась, и моя прародительница грубо подтолкнула меня, давая понять, что прием сегодня, а совсем не завтра. Я задрожала, увидев доктора, моющего руки в грязном умывальнике и вытирающего их о не менее замызганное полотенце. Тут я заметила гинекологическое кресло, и у меня закружилась голова. Медсестра, не глядя на меня, приказала:

– Сходи в туалет, и поторопись, доченька, потом снимешь все, что ниже пояса, и сядешь сюда.

– Сесть? – спросила я, глупее вопроса не придумаешь.

– Ты что думаешь, что ты будешь стоять, пока доктор тебя будет осматривать? – подала голос моя мать.

Пока я ходила в туалет, доктор высказал свое мнение:

– На первый взгляд, она на пятом или шестом месяце. Поздненько вы пришли. Разумеется, прервать беременность мы не сможем. Пока она готовится, я заполню карточку, – тогда велись, да и сейчас ведутся, журналы учета беременных.

– Я не в положении, доктор, – начала я.

– Замолчи! И делай то, что велит тебе медсестра! – заворчала мать, пока доктор ковырял кончиком карандаша в ногтях, пачкая их графитом.

Как и велела сестра, я разделась ниже пояса и забралась на кресло. Я сгорала от стыда, из глаз моих катились слезы. Ко мне подошел доктор; он наклонил голову, улыбнулся бесноватой улыбкой, у него еще хватило наглости спросить, тихонько так, чтобы никто, кроме меня, не слышал:

– Ты заплакала, когда тебе сделали это? – Пары керосина заструились поверх моей кожи. Мой рот наполнился слюной вкуса бенадрилина.

Мне захотелось ногой разбить ему рожу. Сделать это было просто: голова его находилась как раз на уровне моих задранных ног, которые под коленями поддерживали две специальные подпорки. Но я не ударила его, чтобы не устраивать скандала и поскорее закончить унизительную процедуру. Я не сделала этого еще и потому, что мне и самой было крайне интересно, что такое с моим животом, а иначе я бы отделала этого доктора вместе со всей его консультацией. Он не только трогал, но и нажимал на живот со всех сторон своими холодными грубыми руками, причиняя мне боль, а потом бесцеремонно задрал оставшуюся на мне одежду до шеи и ощупал мои груди, правда, менее грубо. Взгляд доктора снова стал мягким, в глазах, к счастью, появилась озабоченность, и он не совершил непоправимого, чего я ни за что бы ему не позволила сделать, то есть он не стал вводить палец во влагалище. Он разглядывал его, пристраивая на носу сломанные посередке и скрепленные пластырем очки, а потом приблизился и внимательно изучил мой клитор. Коснулся его, помассировал средним пальцем, как будто пытаясь его эрегировать и тем самым возбудить меня. Поверх живота я заметила, как он злорадно улыбается, я не поддалась на его ласки, стерпела все, сжав зубы и зажмурив глаза. Ему повезло, что он не полез дальше.

– Совсем ничего. Ни беременности и ничего на нее похожего. Полового контакта не было, – подвел он итог. Снова подошел к умывальнику, стянул резиновые перчатки и сосредоточенно стал мыть руки, старательно намыливая их от кончиков пальцев до локтей.

– Доктор, – откликнулась моя мать, – возможно, они там пошалили немножечко и все, но я знаю один такой случай, когда девушка забеременела без того, чтобы ее… всего лишь от одной капельки, которая едва попала ей на трусики, – не понимаю, как такое могла сказать моя мать.

– Ой, дорогая вы моя, не говорите глупостей. То, что происходит с вашей дочерью, называется ложная беременность. Таких случаев полно. Лучше обратитесь к психиатру. Не вы, конечно, а ваша дочь. В любом случае я выпишу антибиотики, у нее воспаление в почечной области, – и далее, обращаясь ко мне: – Тебе нужно подмываться кипяченой водой, у тебя монилия, это тоже не страшно, девяносто девять процентов женщин в нашей стране страдают этим, виноват живущий в воде паразит, который и вызывает выделения.

Я победно взглянула на них и вышла, оставив мать беседовать с доктором, разочаровавшим ее, к нему она теперь относилась с еще большим подозрением, чем ко мне. На улице солнце обжигало кроны деревьев, асфальт жег ноги прямо через подошву теннисок. Я подумала, что недаром здешний народ испытывает такую страсть к огню – климат обязывает. Мать вышла через пятнадцать минут после меня, тряся рецептами и проклиная врача. Я еще раз убедилась, что внука она все-таки хотела. По дороге домой, возможно, согласно необъяснимой логике стресса или же из-за чего-то еще живот спал. Через неделю талия у меня стала прежней, а сама я продолжала выглядеть тоньше тростинки, совсем как Ганди. [98]Упадок духа тоже прекратился. Не понадобились и услуги психиатра, все прошло само собой: и паранойя, и шизофрения – в общем, страх. Но я все равно терзалась мыслью, виновата ли я, что тот человек заживо сгорел от рук своей жены. Об остальных участниках этой истории я знала не больше, чем и все. Какой-то знакомый нашей семьи рассказал при мне отцу, что ребенка отдали бабушке, которая живет на углу улиц Лус и Компостела. Что касается убийцы, то она по закону отбывала тюремный срок, и за примерное поведение ее потом могли выпустить на свободу. Кто знает, а вдруг именно она подожгла спустя много лет Телефонную компанию? А может, это был другой человек. Вряд ли когда-нибудь найдут виновного. Корысти в том поджоге, совершенном с помощью спичек и спирта, не было никакого.

Эмма и Рэнди были единственными друзьями, с которыми мне никогда не бывало скучно. Они не вылезали из кинотеатра «Риальто», нередко затаскивая туда и меня. Там мы посмотрели «Головокружение», фильм Альфреда Хичкока с Ким Новак. [99]Ким Новак я сфотографировала совсем недавно в Париже в кинотеатре «Арлекин», когда в прокате пошел этот фильм, восстановленный в цвете; его, к сожалению, сам Хичкок уже не увидел. Эмма училась со мной, а Рэнди был на два года младше нас, поэтому в школе мы почти не виделись, встречались после уроков. Любимым нашим развлечением, которое чуть ли не превратилось в настоящую страсть, было собирание фотографий и газетных вырезок о жизни известных актеров и актрис. Самый толстый альбом был у Рэнди, он выменивал очень ценные вещи (месячный паек сгущенного молока, драгоценности матери, старинные дагерротипы, старые пластинки на семьдесят восемь оборотов – подумать только, ни много ни мало семьдесят восемь оборотов!) на какую-нибудь пожелтевшую газетную или журнальную страничку. Рэнди боготворил порочную Бетт Дэвис, [100]загадочную Ингрид Бергман [101]и безрассудную Мэрилин. Эмма сходила с ума по жертвенной Джоан Кроуфорд, [102]развратной Рите Хейворт, [103]грубоватой Вивьен Ли. [104]Моей любовью были злая на язык и роковая Марлен Дитрих, [105]вдумчивая и символичная Грета Гарбо [106]и, как у Рэнди, Мэрилин, которую я считала скорее лирической актрисой, нежели неким сексуальным символом.