Поиск
Питер Рубенс. Портрет Елены Фоурмен с сыном
И под золотом скрыть большие темные пятна;
Есть благородная страсть и стремленье высокое духа,
Можно богатство не чтить! Ведь легко с добром расстаются
Те, кто отважен, и мудр, и над всем стоит от рожденья.
Славься, доблесть мужей! Тот, кому самого себя хватит,
Нужды не знает ни в чем. Пусть кузнец я по воле фортуны, —
Буду и тем богат, что есть дело в руках, и вдобавок
Буду своих трудов господином, свободным и вольным,
Сим па своем челноке и гребец, и кормчий, и мачта.
Мантию даст мне судьба — значит, суд мне даст подопечных;
А уж иной и не нужно толпы: любой, кто разумен,
Жилой ее золотой назовет. Чего еще нужно?
Руки ль усердны, язык ли — сидеть без дела не буду
И не придется ни праздно хиреть, ни денно и нощно
Мыкать заботы. К тому ж холостяк — над собою хозяина
Мне ль бояться бровей насупленных, ругани, криков,
А иногда и туфли жены? Мне ль таскать за собою,
Где б ни бродил я, потомство мое — недоносков-уродцев?
Ночью украдкой мой раб не трясет ли постели служанки,
Не наградит ли мой дом, всем па смех, внезапным приплодом,
Дела мне нет. И еще (хоть и колет горькая правда
Людям глаза, я скажу обо всем) не придется мне втайне
Мучиться, вдруг обнаружив, что тихо стоит под окошком
Сводник: ведь любит всегда жена потемки ночные,
Кинфии свет для нее дороже Фебова света.
Да, я не буду без сна ворочаться в потной постели,
Соображая в уме, какой ее смял соблазнитель,
Кто семенами своими успел мое поле засеять,
Подозревая не зря, что, едва отлучусь я, к приезду
Амфитрионов убор меня ждет — ветвистые рожки.
Полно! Уж я накормил сатирой досыта сатиров!
Что это, боги?! Ужель у меня на лбу зачесалось?
ИЕРЕМИАС ДЕ ДЕККЕР
МОЙ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ
Тебе ли посвятить начало песнопений,
О первое звено в цепи моих мгновений?
Ты первым — первый день — явил мне божий свет,
И я твоим лучом впервые был согрет.
Увы! и в том луче мучение лучилось,
Которое с тех пор со мной не разлучилось;
Ты даровал мне жизнь, но это спорный дар:
Смех утром, слезы днем, а вечером — кошмар.
Ты даровал мне жизнь, но я ее растрачу
Скорее, чем пойму, что в этой жизни значу,
Зачем она дана, зачем я отдан ей
И как мне с нею быть, ступив в юдоль скорбей.
Печалуюсь хожу в любую годовщину.
Печалуюсь хожу, но лишь наполовину:
Чем больше годовщин, тем ближе мой конец,—
И следующий дар готовит мне творец.
МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
День черный, день черней, чем ночь, черней, чем тьма,
Слепой, безглазый, беспросветный, непроглядный;
Умолкнет голос мой, ненужный и надсадный,
И полетит молва, заразна, как чума,
О том, что я исчез, блажь слабого ума,
Что я, забыт людьми, лежу в могиле хладной,
Что выпал навсегда мне жребий беспощадный
И все мои дела, как нищая сума,
Ничтожны… Черный день, я знаю, ты в дороге.
Куда же ты спешишь, о дьявол быстроногий?
Помедли хоть чуть-чуть! Присядь передохнуть!
А я живу, как жил, — с расчетом лишь на вечность,—
Люблю свои стихи, люблю свою беспечность
И, день, тебя не жду — хоть завтрашним ты будь.
ПАМЯТИ БРАТА МОЕГО ОТЦА
Несчитано потерь пришлось на этот год!
Не в плакальщики ль мне присяжные наняться?
Да и моей душе не время ли подняться,
За близкими вослед, в печальнейший полет?
Но не был никогда столь тягостен уход,
Но не было потерь, что с этою сравнятся;
Когда и кровь одна, и души породнятся,
Разлука тяжелей и смерть вдвойне гнетет.
Ты, смерть, видна во всем: и в этих жестких складках
В углах немого рта, и в этих, ныне гладких,
Расчесанных навек, кудрявых волосах.
Я вижу мертвеца на этой страшной тризне,
Я вижу мертвеца, что мне дороже жизни,
И смерть свою ищу в стихах и в зеркалах.
ЕЕ СМЕРТЬ
И, будет вам, глаза, — иль вытечете сами!
Плотиной тяжких век переградите путь
Потоку черных слез на щеки и на грудь,
Простившись навсегда с прекрасными очами,
В которых мрак был днем и ясный свет ночами,
В которых боль моя любила утонуть,
В которых мой восторг обрел святую суть,
В которых доброта зажгла живое пламя.
О! неужели та, что мой унылый взгляд
Умела отвратить от бедствий и утрат,
Сама решила стать моею вечной мукой?
Нет! я прочел в ее мертвеющих очах:
«Не плачь, мой бедный друг, теряя жалкий прах.
Душа моя с тобой — Христос тому порукой!»
ВИЛЛЕМ ГОДСХАЛК ВАН ФОККЕНБРОХ
* * *
Предположить, что мной благой удел заслужен,
Что ночь души моей — зарей освещена,
Что в карточной игре с темна и до темна
Выигрываю я дукатов сотни дюжин;
Понять, что кошелек деньгами перегружен,
Что кредиторам я долги вернул сполна,
Что много в погребе французского вина
И можно звать друзей, когда хочу, на ужин;
Спешить, как некогда, побыть наедине
С божественной Климен, не изменявшей мне, —
О чем по временам я думаю со вздохом,—
Иль, благосклонности добившись у Катрин,
Забыться в радости хотя на миг один —
Вот все, чего вовек не будет с Фоккенброхом.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: