Не знаю, как оценил мою персону бывший шеф службы психологической войны, но вскоре через секретаря он пригласил меня в клуб «Атенеум» — редкость для парламентария, эта братия не бросает свои представительские денежки на ветер, уж лучше провести вечер с пикантной дамой, а ресторанный счет списать на высокопоставленный контакт. Но не будем лить бальзам на душу: в то время советские граждане были экзотической изюминкой и вызывали такой же интерес, как инопланетяне.

Английские клубы подавляют рестораны помпезным фасадом, но пасуют перед изысканной кухней, зато там бродит невидимый дух избранности (вступают туда по рекомендации), члены клуба, уминая скучные, как тоска вдовы, ростбифы, приветствуют друг друга из-за столов, изысканно помахивая пальчиками, перекидываются шутками, и всё это создает атмосферу чарующего интима.

У массивных, облезших дверей «Атенеума» торчал импозантный швейцар, отворявший дверцы у подлетавших лимузинов, содержащих сильных мира сего. В библиотеке, обложенной со всех сторон полками с фолиантами в сафьяновых переплетах и подшивками старых газет, в кожаных честерфилдовских креслах небрежно возлежали сэры и пэры, задумчиво потягивая из рюмок порт, закусывая сыром «Стилтон» и похрустывая коленками. Там мы приобщились к скотчу, а затем проследовали в общий зал, где я съел до умопомрачения вываренную рыбу с еще больше вымученной вареной картошкой.

Ответное приглашение в ресторан «Скоте», приют почитателей рыбы, жареная камбала (в СССР ее, одноглазую шлюшку, глубоко презирали, а в Англии высоко ценили) под бутылку шабли — в те юные годы меня еще не развратили тонкие вина, но о шабли я уже был наслышан благодаря приверженности к нему Чехова Антона Павловича.

Рандеву стали ритуальными, не слишком плодотворными, но полезными и приятными для обеих высоких сторон. Однажды после очередного ланча Дик Кроссман неожиданно пригласил меня к себе домой (основная его резиденция была в городишке Бэнберри, в Лондоне находились апартаменты для работы). Обстановка в квартире укрепила меня в мысли, что талантливые люди в Англии и везде имеют сходные склонности создавать свой индивидуальный стиль, то бишь не набивать дом сверкающими белыми комодами, кроватями из красного дерева, пригодными для плац-парада, хрустальными горками, забитыми саксонскими и веджвудскими сервизами, и прочим богатством. Нет, талантливые медленно и любовно заполняют свою обитель тем, на что неприхотливо падал глаз в течение жизни: старый секретер, дагерротипы в рамках прошлого века, потертые, но весьма симпатичные подушки на кривоватом кожаном диване, ампирные канделябры, неожиданные кружева на китайском столике и, конечно, необъятные полки с книгами! Атмосфера не создавалась нарочито, словно по последнему журналу о домоустройстве, а тихо и незаметно, — так прорастает трава на прославленных газонах.

И Кроссмана задел коммунизм. Он рассказывал мне, как в разгар сталинских репрессий 30-х годов его возлюбленная — британская коммунистка — умоляла его уехать вместе с ней в коммунистический рай — Советскую Россию, и только здравый смысл удержал его от этого.

— Естественно, она исчезла навсегда, видимо, отправили в лагерь или расстреляли по подозрению в шпионаже… — заметил он грустно. — А ведь было время, когда я хотел вступить в компартию. Как писал Игнацио Силоне: «В конце концов в мире останутся лишь коммунисты и бывшие коммунисты» (Силоне зрел в корень: именно так и получилось в пореформенной России).

Иногда я с ужасом ловил себя на том, что согласен с его социал-демократическими ересями. Но одно дело, когда критика СССР исходила из уст врагов марксизма и коммунизма, вроде зловредных тори, верных слуг капитала, другое дело — суждения человека, самого прошедшего через печальные круги иллюзий и разочарований и отвергшего бога, на которого молился.

Однажды он принес на встречу четыре маленькие книжки сказок Беатрисы Поттер — в Англии она как у нас Корней Чуковский.

— Это для вашего сына. Книги моего детства.

Отметим, что птицы высокого полета обычно так поглощены собою, что пропускают мимо ушей такие банальные известия, как наличие ребенка у случайного знакомого.

— Майкл, — сказал однажды Кроссман, — а почему бы вам не приехать ко мне поужинать на уик-энд в субботу вечером? Доедете на поезде до Бэнберри, я встречу вас там на станции.

Я с энтузиазмом принял его приглашение — такое случалось редко, не так уж были популярны в Англии советские дипломаты, к тому же, полагаю, у бывшего шефа службы психологической войны хватало возможностей узнать, кто скрывается под личиной дипломата. Ну и что? Велика ли разница?

Итак, вояж в загадочный Бэнберри, естественно, с санкции резидента. В те времена передвижение советских граждан ограничивалось двадцатью пятью милями, в остальных случаях повелевалось подать в Форин-офис уведомление, именуемое нотификацией, с указанием маршрута, пункта назначения и мотивов поездки. При составлении меморандума у меня возникли сомнения: означает ли субботний ужин ночевку у хозяина? Уик-энд — понятие растяжимое, а англичане амбивалентны. Впрочем, последний поезд из Бэнберри уходил в одиннадцать вечера, к этому времени можно наговориться всласть и преспокойно отбыть. Может, уточнить у Кроссмана по телефону? Звучать будет идиотски: вы меня приглашаете с ночевкой или без? Есть ли лишняя кроватка? Может, мне остановиться в отеле? Растя в себе истинного джентльмена, преисполненного чувством собственного достоинства, я воздержался от звонка и записал в нотификации: возвращение в субботу поездом.

Я всегда любил поезда. Блаженствовал даже в подмосковной электричке, не говоря о сладостных, но редких вояжах в дореволюционных вагонах с умывальниками, отделанными бронзой (в 60-е они еще сохранялись на рейсах за границу), наслаждался неторопливой сменой ландшафтов, ритмично успокоительным мельканием фонарных столбов, внезапностью распахнутых полян с патриархальными коровами и бесконечными просторами. Всё это с известной скидкой зримо присутствовало на пути в Бэнберри, наводя на мысли, что напрасно англичане жалуются на высокую плотность населения.

Встретили меня всей семьей, как родного: жена оказалась намного моложе Кроссмана, оба были в джинсах и пуловерах, дети вели себя как взрослые, протягивали руки для рукопожатия и не капризничали. Трапеза стартовала часов в восемь, причем на кухне(!), и развивалась в самой непринужденной манере, кушанья отличались подкупающей простотой (салат, курица, картошка), и я с грустью думал, что скоро придется уходить. Но самым поразительным явилось мытье посуды: в этот процесс были втянуты все, включая меня и детей, и я подумал, что это, наверное, не только помощь хозяйке (если она потом не станет все перемывать), но и воспитание коллективизма. Все-таки не угасло социалистическое чувство у лейбористов!

— Извините, но мне пора, — молвил я и прощально утер салфеткой рот. — Последний поезд уходит в одиннадцать.

Кроссман не удивился, а просто окаменел, его изогнутая бровь дернулась несколько раз и застыла, как капля в трескучем морозе.

— Я указал в нотификации, что возвращаюсь сегодня… — пояснил я.

Тут раздался такой гомерический хохот, что стол затрясся, и слезы выступили у него на глазах, даже носовой платок пошел в ход.

— В вашем представлении приглашение за город на уик-энд означает лишь ужин? — хохотал он. — За кого же вы держите англичан?

Я чувствовал себя так, словно в плавках попал на прием к королеве.

— Но вы говорили лишь об ужине… — слабо пищал я, краснея и бледнея от собственного идиотизма. — Я не могу остаться, это будет серьезным нарушением правил.

— Нет! Это preposterous (нелепо)! — редкое, очень интеллигентное слово, я давно взял его на вооружение и достаю из колчана, когда хочется блеснуть эрудицией.

Кроссман полистал телефонную книгу, нашел нужный номер и позвонил. Я с напряжением наблюдал за развитием событий, представляя длительную бюрократическую волокиту, звонки по начальству, согласование, а поезд тем временем уйдет, и я невольно стану нарушителем…