— Слишком поздно! — сказал Кот голосом Белого Кролика и дико захохотал, словно ему Королева отрубила голову.

Английская шутка.

Правда, в последние годы я старчески брюзжу по поводу английского юмора: о, этот озвученный хохот аудитории в английских телевизионных комедиях, вроде бы призыв посмеяться, когда засыпаешь от скуки.

Об английском юморе можно говорить бесконечно и в конце концов разрыдаться от собственной тупости. Но главное, что английский посол в Москве недавно заметил, что в наше время только англичане и русские понимают иронию, все остальные обижаются. Ирония еще не юмор, но все рано приятно. А вдруг это дипломатический ход, направленный на улучшение англо-русских отношений? В любом случае со слезами признательности обнимаю Его Превосходительство (хотя сам считаю, что у русских больше английского юмора, чем у англичан).

Но тут вдруг все закрутилось, Кот исчез в наступившей мгле, из моего компьютера повалил едкий дым, подул ураганный ветер, и в мой разинутый рот влетел огромный кусок шерсти, который при ближайшем рассмотрении оказался Чеширским Котом.

Из этого шерстяного мешка, заткнувшего мне рот, призывно неслось:

Я увидел перед собой огромный лист бумаги, по которому ползал распушенный хвост Чеширского Кота, в котором был зажат карандаш «Бик».

Передо мною возникли многочисленные изображения противных типов с флажками, на каждом из них красовалась надпись с указанием каждой черты английского характера: сдержанность, недоговоренность, терпение, толерантность, выдержка, патриотизм, национальная гордость, консерватизм, приверженность к традициям, индивидуализм, свободолюбие, чувство собственного достоинства, специфическое чувство юмора, мужественность, законопослушание, практицизм, сентиментальность, эмпиризм, эксцентричность, чувство классовой или социальной принадлежности, изобретательность, энергичность, предприимчивость, здравый смысл, склонность к компромиссу, et cetera, et cetera…

Какие глупые людишки смотрели с картинок, какие хари!

И тут я понял всю жалкость своих потуг, всю свою оторванность от реальной жизни. Что дает отдельная черта национального характера? Разве национальный характер может существовать без социальной характеристики? Разве зря я долбал марксизм, состоявший из трех частей: политэкономия (Адам Смит, которого любил Онегин, Давид Рикардо), социалистический утопизм (Роберт Оуэн и другие) и философии в виде скучнейшего Гегеля и более веселого и сексуального, особенно по части происхождения семьи, Людвига Фейербаха (тут англичанам обломилось).

Так я открыл ВЕЛИКИЙ ЗАКОН: ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ НАЦИОНАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА — К СОЦИАЛЬНОЙ ГРУППЕ, А ЗАТЕМ — К ЛИЧНОСТИ.

Я открыл его скромно, без претензий на Букеровскую, Антибукеровскую или Нобелевскую премии, без революционных потрясений, без заявления вроде «дайте мне рычаг — и я переверну Землю». Я открыл этот Закон, тихо чавкая в процессе поглощения рисовой каши, предписанной мне на почве диспепсии, — результат безрежимной беготни по Лондону в надежде оторваться от хитроумной английской наружки.

В социальной группе наведенный микроскоп чуть приближает Истину. Тут мне потребовалось бы поработать скальпелем с рабочим классом, с фермерами, с чиновничеством, армией, средним классом и интеллигенцией, разделяя и подразделяя каждую группу. Несомненно, что особенности национального характера в каждой социальной группе играют новыми красками: у летчиков, к примеру, на первый план вышло бы мужество, у лавочников — практицизм вкупе с жуликоватостью, у политиков — патриотизм [59]и тщеславие, у полицейских — жестокость (возможно, связанная с сентиментальностью), и так до бесконечности.

Признаюсь, что в жизни не встречал ни одного английского фермера, если не считать некоторых процветающих бизнесменов, копавшихся на оранжерейном огороде в своем имении с бассейном, псарней и конюшней. Стыдно, но и английских рабочих я близко наблюдал лишь при выходе из строя кранов на кухне или протечке потолка. Такой печальный случай однажды имел место в трехэтажном особняке на Почестер-террас, над нами жил член парламента от партии тори и, видимо, тренировался в борьбе с русским шпионажем (вполне успешно, поскольку кусок потолка обвалился и чуть не прошиб мой гордый лоб). Единственное отличие прибежавших рабочих от наших из жэка состояло в том, что они были трезвы, хотя по бестолковому разгильдяйству и сводившей с ума тягучести ничуть не отставали от моих соплеменников.

Правда, однажды мне довелось повстречать истинного английского пролетария в самолете Сочи — Москва, мы сидели рядом, и он оказался шахтером, отдыхавшим по приглашению нашего профсоюза в знаменитом приморском санатории. Конечно, он остался в диком восторге от халявного отдыха (такой и не снился зажравшимся котелкам из Сити), пришел к мудрейшему заключению, что вся власть в СССР принадлежит вкалывающим рабочим, а не паразитам-управленцам. Прямо на моих удивленных глазах он опустошил бутылку скотча, жутко навоняв в салоне душегубными сигарами нашего Погарского комбината.

Нашу разведку, конечно, интересовали прежде всего носители секретов: серые чиновники, особенно из Форин-офиса и спецслужб, прихлебатели у правительственного кормила, обозленные на весь мир из-за своей тусклой жизни. Волновали нас перспективные романтики и эксцентрики, для которых шпионаж — как свет в окошке, гуляки среди офицеров, генералов и всех, кто соприкасался с секретами. А рабочие и крестьяне — это для пропаганды ЦК КПСС…

Но мы с Чеширским Котом не остановились на достигнутом, не самоуспокоились, а двинулись дальше в поисках Истины.

Черная Королева… Красная Королева… Белая Королева… — шептал в усы Чеширский Кот, — все они были обворожительны и совсем не карты, и завтра никогда не будет сегодня…

Я уже давно порывался написать о КОРОЛЕВЕ и БРИТАНСКОЙ МОНАРХИИ, но меня гложут сомнения: а что, если англичане проведут референдум и отменят этот великолепный институт? И монархия исчезнет, перестанет быть привязанностью английской души и частью английской жизни.

И дело не только в таких высоких и недоступных материях, как монархия. Иногда меня посещает безобразно крамольная мысль в стиле Лавруши Стерна: а не таится ли национальный характер в цвете кирпича, из которого сложен особняк Уайльда в Челси, в названии паба «Мухомор и мышь», в ужасной манере накладывать салат на вилку, а не поддевать его? В полуобороте худосочной и прекрасно-рыжей англичанки, смотрящей томно в окно на дорогу, в веселом и без всякого повода подмигивании кондуктора двухэтажного автобуса — короче, во всей бурлящей жизни, начиная с национального гимна и кончая щебетанием легких девиц в дешевом клубе у вокзала Паддингтон.

И всё же встанем и замрем: