Наконец Челомей замолк. Повисла пауза. Убедившись, что продолжения не будет, Косыгин переспросил:

— Чего же вы хотите? Владимир Николаевич растерялся.

— Доложить хотел, — начал он неуверенно. Продолжить ему не удалось.

— У вас что, министра нет? — добил его Косыгин.

— Есть… Дементьев, — совсем смутившись, ответил Челомей.

— В следующий раз звоните ему и докладывайте. Это его, а не моя обязанность заниматься ракетными пусками. Если возникнет необходимость, он меня проинформирует. Всего хорошего, — Косыгин положил трубку.

Челомей еще какое-то время вслушивался в потрескивающую далекими разрядами тишину.

Летом 1963 года, когда «сотка» еще только начиналась, Челомея захватила новая идея — сделать на ее базе непробиваемый щит, прикрывающий нашу страну от баллистических ракет. Здесь он снова вторгся в чужую епархию. Противоракетами занимался Григорий Кисунько вместе с Петром Грушиным. Это они в марте 1961 года перехватили боеголовку янгелевской Р-12. Это о них летом того же года отец с гордостью заявил, что советские ученые попадают в муху в космосе. Но одно дело эксперимент, а другое — прикрытие основных городов страны, да так, чтобы ни одна чужая «муха» не пролетела. Единственный прорвавшийся к цели термоядерный заряд делал все усилия по созданию противоракетной обороны бессмысленными. У Кисунько система получилась сложной, очень дорогой и к тому же способной перехватить одну, максимум несколько целей. А речь шла о сотнях, если не о тысячах атакующих боеголовок.

В начале 1963 года отец встречался с Кисунько, расспрашивал его о возможностях упрощения системы при одновременном обеспечении отражения массированного нападения. Кисунько пообещал подумать, принялся за переделку своей системы, но удовлетворительного ответа на поставленный вопрос найти не смог. Перехват боеголовок в относительной близости к обороняемому объекту в принципе не позволял решить задачу полноценной противоракетной обороны. Кроме всего прочего, ядерные боеголовки противоракет, оборонявших, к примеру, Москву, не только уничтожали врага, но и грозили гибелью 30–40 % москвичей. От ударной волны, от радиации. По мнению разработчиков, это была плата за сохранение жизни оставшихся 60–70 % жителей столицы.

В данном случае требовалось не улучшать систему, а поменять концепцию. Челомей, естественно, знал обо всех этих перипетиях, и его озарило: перехват надо вынести далеко в космос. По сути дела, его предложение очень походило на появившуюся много позднее стратегическую оборонную инициативу (СОИ). По тому времени картина рисовалась совершенно фантастическая: спутники засекали ракеты противника, стоило им только оторваться от Земли, затем в дело вступали радары дальнего обнаружения, установленные на нашей территории. По их команде в небо взмывали на перехват тысячи специально оборудованных «соток». Они встречали чужие ракеты в далеком космосе, перехват на пересекающихся курсах длился доли секунды. За яркой вспышкой ядерного взрыва следовала струя мягкого рентгеновского излучения, разогревающего и буквально сдирающего с боеголовки ее тепловую защиту, образовавшиеся при взрыве нейтроны проникали в самую сердцевину вражеского боезаряда, спекали его начинку в бесполезную болванку. С теми боеголовками, которым посчастливилось прорваться через первый заслон, у границы атмосферы разделывались маневренные ракеты-перехватчики, разработанные Кисунько и Грушиным.

Критики упрекали Челомея в прожектерстве, говорили, что УР-100 не перехватчик, ей не хватает маневренности. Челомей в ответ только усмехался: о какой маневренности идет речь, если встреча с целью произойдет в далеком космосе, на высоте более тысячи километров. Камнем преткновения становилась не маневренность, а точность определения местоположения цели.

В те годы, годы рождения лазера, Челомею очень хотелось использовать и его потенциальные возможности. Именно лазер разрешит проблемы современной противоракетной обороны, утверждал Владимир Николаевич под снисходительные ухмылки коллег.

Отец горячо поддержал Челомея. Ему казалось, что наконец-то появилась надежда, отыскался ключ к созданию действенной противоракетной обороны.

Выпустили постановление правительства о проведении предварительной проработки идеи. Создали Совет главных конструкторов. К работе над своей идеей Владимир Николаевич привлек создателя радаров дальнего обнаружения Александра Минца, конструктора ядерных зарядов Забабахина, противоракетчиков Кисунько и Грушина, последних, правда, под большим нажимом, и многих других. Абсолютное противооружие почему-то окрестили «Тараном».

Работа закипела. Считали, рисовали, чертили, отбрасывали вариант за вариантом. Наконец схема вчерне определилась. Настала пора принимать решение то следующем шаге. И тут Челомей вспомнил об экономике. Прикинули, сколько придется заплатить за безопасность. Даже если не учитывать все затраты на создание циклопических радаров, станций наведения противоракет, то на уничтожение в космосе одной цели приходились две выпущенные с Земли УР-100, то есть на каждую атакующую межконтинентальную баллистическую ракету две примерно такой же стоимости. А если учесть возможность установки на одну чужую ракету нескольких боеголовок, вероятность выброса ложных целей, то затраты на оборону росли во много раз быстрее, чем расходы нападавшей стороны. Реализация «Тарана» грозила стране разорением. Идею пришлось похоронить.

В июле 1967 года на самом верху подписали постановление об установке УР-100 в шахты. Именно с этого момента начался отсчет времени в достижении паритета. Его цена поднялась. Во времена отца Генеральный штаб оценивал потребности необходимой обороны в сотни боезарядов, теперь меньше чем о тысяче никто не хотел и разговаривать. И это только на первое время. Аппетит возрастал. Американцы достигли своего «потолка» в тридцать две тысячи сто девяносто три ядерных взрывных устройства всех видов в 1966 году и на этом остановились. Советский Союз продолжал гонку, в 1982 году догнал США, а к 1986 году превзошел их значительно: советский ядерный арсенал составил сорок шесть тысяч единиц против американских двадцати трех тысяч четырехсот десяти. [112]С этих вершин просто смешными представляются те два десятка Р-16 времен Карибского кризиса, которых оказалось достаточно, чтобы разумный человек счел возможный ущерб от них неприемлемым для цивилизованного государства. Одновременно с «соткой» приняли на вооружение Р-36. Дальше они так и шли дуэтом.

Вскоре навалилась новая проблема: американцы придумали разделяющиеся головки. Мы не могли позволить себе отстать. Объявили конкурс. Главными претендентами снова выступили Янгель и Челомей. Обе новые ракеты удались. Янгель и Челомей постарались.

Гречко, ставший к тому моменту министром обороны, никак не мог решить, кому отдать предпочтение. Янгеля тянул Устинов, а сам Гречко «болел» за Челомея. Он пошел советоваться к Брежневу. Тот принял соломоново решение: на вооружение приняли обе ракеты. Правда, пришлось заплатить в два раза дороже: все предстояло сделать в двух вариантах: не только ракеты, но и старты-шахты, обслуживающие системы, запасные части. Когда я об этом рассказал отцу, он только крякнул и попросил переменить тему, о таком безобразии он не хотел и слушать.

Сейчас «сотка» отслужила свое. В начале 1980-х годов меня призвали на военные сборы. Известно, что офицеров запаса обычно знакомят с «бородатой» техникой. Мы изучали «сотку». Мне стало чрезвычайно приятно, когда офицер, наш лектор, назвал ее лучшей советской ракетой. Значит, тогда на Совете в Филях отец не ошибся.

Шестнадцатого июля 1965 года пускали первую «пятисотку». Все прошло удачно. Челомей научился делать ракеты не хуже, а то и лучше «пушкарей». «Протон», лениво кувыркаясь, кружил вокруг Земли, ловил кварки. Мыслями же Владимира Николаевича в тот год завладела «семисотка».

Указание отца о проработке еще одного лунного проекта никто не отменил.