Существует юмор висельников, — иногда шутит и человек, поднимающийся на эшафот. Но, насколько мне известно, никогда не существовало коронационного юмора. Видимо, человек, восходящий по ступеням трона, делает это ужасно серьезно и шутить на эту тему не намерен. Выходит, что шутят скорее в затруднительном положении, попав в беду, чем на вершине счастья и успеха. Юмор противоположен пафосу. Это прием, с помощью которого события умаляются, как будто на них смотрят в перевернутый бинокль. Когда человек шутит о своей болезни, он умаляет ее серьезность; а если бы император на троне острил о своем правлении, то заметил бы, что оно вовсе не такое уж великое и славное. Юмор — это всегда немножко защита от судьбы и наступление на нее. Шутка скорее порождается чувством неудовлетворенности, чем довольством и блаженным состоянием духа. И если бедняки острят больше других, то не оттого, что им хорошо живется, а потому, что они ищут облегчения. Хныкать прилично старым бабам. Мужчина или ругается, или шутит, и если речь идет не о политике, то чаще шутит, чем ругается. Он хорохорится; делает вид, что ему все нипочем: работа, нужда, жена и дети; в том состоянии насмешливой удали, в какое он себя приводит, все эти тяготы не могут его согнуть. «Эй, Марьянка, куда? Возьми меня с собой. А что? Моя старуха обождет. Все равно сегодня на ужин одни фазаны, а я их терпеть не могу».
Но нет! Помимо всего этого и несмотря на все это, есть еще одна удивительная особенность — известная жизнерадостность бедноты, я бы сказал наивная ребячливость. Эти люди играют больше других. Их жизнь тяжела, но не исчерпана. Принято говорить «старый мир», «старая цивилизация»; мы знаем «старые нации», «старые империи» и «старые режимы», но мы не можем сказать «старый народ». Народ — это не наследие прошлого; он живет сегодняшним днем и потому всегда живет в настоящем. Предоставленный самому себе, он живет мгновением и импровизирует свою жизнь в каждую данную минуту. Непосредственность и немедленная реакция и есть, собственно, источник юмора. Человек из народа не заглядывает далеко вперед, он живет сейчас, на этом месте, и стремится использовать, что можно. Его юмор — вечный комментарий к жизни. Поэтому народный юмор нельзя записать или сохранить. Тем не менее он всегда будет проникать в литературу и будет жить в ней по праву бессмертия, только уже под именем Аристофана, Рабле или Сервантеса.
Куда деваются книги
Перевод Д. Горбова
Иной человек, как говорится, ни к чему не может себя пристроить. Такие никчемные создания обычно поступают на службу куда-нибудь в библиотеку или редакцию. Тот факт, что они ищут себе заработок именно там, а не в правлении Промыслового банка или Областном комитете, говорит о некоем тяготеющем над ними проклятии. Я тоже одно время принадлежал к таким никчемным созданиям и тоже поступил в одну библиотеку. [298]Правда, карьера моя была весьма непродолжительна и малоуспешна: я выдержал там всего две недели. Однако могу все же засвидетельствовать, что обычное представление о жизни библиотекаря не соответствует действительности. По мнению публики, он весь день лазает вверх и вниз по лесенке, как ангелы в сновидении Иакова, доставая с полок таинственные, чуть не колдовские фолианты, переплетенные в свиную кожу и полные знаний о добре и зле. На деле бывает немного иначе: библиотекарю с книгами вообще не приходится возиться, — разве что измерит формат, проставит на каждой номер и как можно красивей перепишет на карточку титул. Например, на одной карточке:
«Заоралек, Феликс Ян. О травяных вшах, а также о способе борьбы с ними, истреблении их и защите наших плодовых деревьев от всех вредителей, особенно в Младоболеславском округе. Стр. 17. Изд. автора, Млада Болеслав, 1872».
На другой:
«Травянистая вошь». — См. «О тр. в., а также о способе борьбы с ними» и т. д.
На третьей:
«Плодовые деревья». — См. «О травяных вшах» и т. д.
На четвертой:
«Млада Болеслав. — См. «О травяных вшах и т. д. особенно в Младоболеславском округе».
Затем все это вписывается в толстенные каталоги, после чего служитель унесет книгу и засунет ее на полку, где ее никто никогда не тронет. Все это необходимо для того, чтобы книга стояла на своем месте.
Так обстоит дело с книгами библиотечными. Книга, принадлежащая частному лицу, наоборот, отличается той особенностью, что никогда не стоит на своем месте. Раз в три года меня охватывает неистовое желание привести свою библиотеку в порядок. Это делается так: нужно снять все книги с полок и навалить их на полу, чтобы рассортировать. Затем берешь из кучи какую-нибудь книгу, садишься куда попало и начинаешь ее читать. На другой день решаешь действовать методически: сперва разложить по кучкам: здесь естествознание, тут философия, там история и не знаю уж, что еще; причем в сотый раз обнаруживаешь, что большая часть книг не относится ни к одной из этих куч; как бы то ни было, оказывается, что к вечеру ты все перемешал. На третий день пробуешь рассортировать как-нибудь по формату. А кончается тем, что берешь в охапку все подряд, как лежит, и впихиваешь на полки, после чего опять успокаиваешься на три года.
Что касается способа пополнения библиотеки, то он обычно таков. Увидев в книжном магазине какую-нибудь книжку и воскликнув: «Вот эту надо взять!» — торжественно несешь ее домой; там месяц оставляешь ее валяться на столе, чтобы была под руками, потом чаще всего даешь кому-нибудь почитать или в этом роде — и книжка бесследно исчезает. Где-то она, конечно, есть; у меня целая огромная библиотека, которая где-то есть. Книга относится к тем удивительным предметам, которые обычно ведут какое-то полупризрачное существование: они «где-то есть». К этому разряду вещей принадлежат: одна из двух перчаток, ключи, домашний молоток, воинский билет и вообще все нужные документы. Все это — вещи, которые невозможно найти, но которые, однако, «где-то есть». Если человек недосчитается сотенной бумажки, он не говорит, что она «где-то есть», а говорит, что потерял ее или что ее украли. Но, недосчитываясь, скажем, «Похождений Антонина Вондрейца» [299],я с истинным фатализмом говорю, что они «где-то есть». Понятия не имею, где находится это книжное «где-то», представить себе не могу, куда деваются книги. Думаю, что, когда попаду на небо (как предсказал мне г-н Гётц [300]), первой райской неожиданностью будут для меня все мои книги, которые теперь «где-то есть» и которые я найду там аккуратно расставленными по содержанию и по формату. Господи, какая это будет огромная библиотека!
Представьте же себе, что было бы, если б книжки не имели удивительного свойства мало-помалу затериваться! Сколько бы их развелось на белом свете! Держу пари, что они не поместились бы в наших квартирах, даже если использовать чердаки и подвалы. К счастью, книги наделены замечательной способностью постепенно исчезать и «быть где-то», вне опасности, что мы их обнаружим.
Книг не выбрасывают и не сжигают в печке. Их исчезновение окружено тайной. Они «где-то есть».
1926
Иозеф Чапек. К. Чапек. Как ставится пьеса. Иллюстрация.
Как это делается [301]
Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского
Как делается газета
Я часто запоем читал детективные романы, которые начинаются с того, что на письменном столе (или в элегантной холостяцкой квартире) молодого репортера газеты «Стар» (или «Геральд») Дика Говарда (или Джимми О'Доннели) звонит телефон и взволнованный женский голос сообщает: «На Микуландской улице только что произошло ужасное убийство. Пожалуйста, приезжайте немедленно!» Упомянутый Дик Говард (или Джимми О'Доннели) вскакивает в свой автомобиль, едет на Микуландскую улицу, находит след преступников, кидается в погоню, попадает в руки злодеев, они оглушают или хлороформируют его, бросают в подземелье, однако он выбирается оттуда и вновь преследует их в автомобиле, на самолете, на пароходе и наконец после двухнедельной захватывающей и полной опасностей гонки настигает. Тут бравый репортер хватается за телефонную трубку и вызывает свою редакцию:
298
Я тоже… поступил в одну библиотеку.— В октябре 1917 г. Карел Чапек бесплатно работал в библиотеке Музея Королевства Чешского.
299
«Похождения Антонина Вондрейца».— «Антонин Вондрейц» (1917–1918) — роман чешского писателя Карела Матея Чапека-Хода (1860–1927).
300
ГётцФрантишек (1894–1974) — чешский литературный и театральный критик, автор ряда рецензий на произведения братьев Чапеков.
301
Очерк «Как ставится пьеса» первоначально печатался на страницах газеты «Лидове новины» (15 февраля, 19 апреля, 3 мая, 20 сентября, 8 и 22 ноября 1925 г.) и журнала «Розправы Авентина» (1925, № 3, ноябрь), где была опубликована часть главы «Путеводитель по закулисному миру». Для первого книжного издания (Прага, 1925) К. Чапек написал «Введение», вводные пассажи к главам «Премьера» и «Путеводитель по закулисному миру», а Иозеф Чапек — главу «Техника сцены».
Очерк «Как делается газета», написанный в 1936 году, первоначально без рисунков Иозефа Чапека вышел в «Библиотеке «Лидовых новин» (Брно, 1937).
Очерк «Как делается фильм», написанный в 1937 году, первоначально печатался в газете «Лидове новины» (25 декабря 1937 г., 23 и 30 января, 13, 20 и 27 февраля 1938 г.). Глава «Снимаем» впервые была опубликована в первом издании книги «Как это делается», вышедшей в Праге в конце марта 1938 года. Чапек всю жизнь был тесно связан с театром. К моменту написания очерка «Как ставится пьеса» были поставлены пьесы Чапека «Разбойник», «RUR», «Средство Макропулоса», пьеса братьев Чапеков «Из жизни насекомых», пьеса Иозефа Чапека «Страна многих названий»; К. Чапек в течение двух лет (1921–1923) заведовал репертуарной частью Пражского городского театра на Краловских Виноградах и, оказавшись, как он в шутку утверждал, режиссером поневоле, поставил ряд спектаклей, в том числе «Средство Макропулоса» и «Страну многих названий», а Иозеф Чапек проявил себя как талантливый театральный декоратор, был автором эскизов костюмов к «RUR» и оформления «Из жизни насекомых» и «Страны многих названий». Карел Чапек, кроме того, еще с конца 10-х годов выступал в качестве театрального критика. В очерках братья нередко иронизируют над собой: Карел Чапек, например, возвращая авторам рукописи, обычно просил переделать последний акт, а Иозеф сам отдал дань кубистическим увлечениям. Есть в очерке и конкретные приметы театральной жизни тех лет. В изображении режиссеров могли узнать себя художественный руководитель Виноградского театра Ярослав Квапил и главный режиссер пражского Национального театра Карел Гуго Гилар.
На основе личного опыта писал Карел Чапек и очерк «Как делается фильм» (Иозеф Чапек даже запечатлел брата в виде писателя Яна Дугана с ребенком). Он написал ряд сценариев для кино. В 1931 году была экранизирована его комедия «Разбойник». В 1937 году режиссером Мартином Фричем был поставлен фильм по роману «Гордубал».
Чапек сотрудничал в газете «Лидове новины», в редакцию которой он приходил ежедневно с апреля 1921 года и до конца жизни. «Работу в газете, — говорил писатель, — я считаю великим благом: она заставляет меня интересоваться всем на свете — политикой, экономикой, спортом, последними новинками и т. д.; такое весьма широкое общение с жизнью полезно человеку, проводящему за письменным столом шесть — восемь часов ежедневно» [К. Capek. Poznamky о tvorbe, s. 120.]
Чешская критика, которая хорошо приняла в свое время книгу «Как ставится пьеса» (Э. Конрад. Три ласточки делают весну. — «Цеста», 1925–1926, №№ 43–44), в 1938 году была неудовлетворена слишком беззаботным тоном сборника «Как это делается» (Иржи Ортен, Юлиус Фучик). Последний удивлялся, «как это делается», что Чапек, человек, «который так проницательно видит мельчайшие подробности трех страстных областей человеческого творчества», [-kv- (J. Fucik). Jak se со dela. «Tvorba», 1938, c. 21.] не идет вглубь и не наносит, хотя бы с улыбкой, более чувствительных ударов.
Отрывки из книги «Как это делается» по-русски публиковались в 40-е годы, полностью книга появилась в русском переводе в 1947 году (К. Чапек. Избранные произведения. М.)
Перевод выполнен по изданию: К. Сарек. Jak se со dela. О lidech, Praha, 1960.